Сельский лекарь - Данил Чернов

губа чуть дрогнула, приоткрывая кончик клыка. Но следом она увидела глаза Марты — кроткие, преданные, лишенные лукавства. В них было лишь желание согреть того, кто спас их обеих.

Ревность уступила место закону стаи, где каждый знает свое место у костра.

Лиска фыркнула, скрестила руки на груди и с хозяйской усмешкой шагнула в сени:

— Ишь, привалилась, соня степная. Алексей только с холода зашел, а ты его в угол зажала. Работать кто станет? Каша на шестке преет, молоко отстоялось!

Марта неохотно оторвала голову от груди Алексея, оглянулась на Лиску и ласково улыбнулась. Ее хвост с кисточкой дружелюбно качнулся:

— Я кашу уже сдобрила, Лиска. Сняла сливки утренние, густые… Сама ложку в чугунок опустила. И хлеб подогрела.

Она снова повернулась к Алексею, взяла его за руку обеими ладонями и потянула в горницу:

— Пойдем, хозяин. Сливки сладкие, парные. Я для тебя самый жирный край приберегла.

За столом Марта ухаживала за ним сама: подвигала деревянную миску с горячей ячменной кашей, щедро залитой золотистыми сливками, выбирала румяный ломоть пшеничного хлеба и подносила кружку с молоком.

А Лиска, не желая уступать ни пяди своего права, уселась по левую руку от Алексея, вплотную прижалась бедром к его ноге и, закинув пушистый хвост ему на колени, довольно прищурилась, слизывая пенку с губы.

В горнице стоял дух свежего хлеба, топленого молока и тихого согласия.

В субботний полдень у калитки зазвенели кованые бубенцы на сбруе.

Во двор заимки въехали широкие розвальни, запряженные вороным Вороном. Битюг ступал уверенно, копыто его было чисто зачищено и не хромало, а правил санями сам кузнец Сидор — в расстегнутом полушубке, с широкой ухмылкой в бороде. На сене лежала добрая вязанка березовых и дубовых веников.

— Эй, хозяин! — громыхнул кузнец на всю округу, осаживая коня. — Выходи на крыльцо!

Алексей вышел в сени:

— Чего разорался, Сидор? Кузню спалил?

— Сам ты спалил! Суббота в Белоречье, Николаич! — Сидор спрыгнул с саней. — Своей-то баньки у тебя пока нет, дед Тихон только по-черному мылся, да и та развалилась. А у меня с утра березой каменка калится! Камни вишневым огнем горят, пар встал — топор вешай! Мужики уже у предбанника толкутся. Собирай портки чистые, поехали кости греть!

Марта вынесла из горницы льняную рубаху, портки и широкий рушник. Она подала сверток Алексею обеими руками, опустив глаза с кроткой заботой:

— Попарься, хозяин. Спину погрей. Мы с Лиской ужин сладим.

— Вот это порядок, — одобрительно крякнул Сидор. — Бабы справные, в избе дух сытый. Садись в розвальни, Николаич, пока пар не ушел!

Баня у кузнеца стояла на самом берегу запруды — срубленная из лиственничного кругляка в два обхвата, с низкой дверью на кованых крючьях и толстым слоем мха в пазах. Из деревянной трубы валил густой березовый дым, пахнущий дегтем, пареной мятой и раскаленным камнем.

В предбаннике Алексея встретили по-свойски.

Там уже сидели мельник Панкрат, староста Корней и дед Лука-пасечник, щеголявший абсолютно прямой спиной. На лавке стояли три глиняных кувшина с ледяным ячменным квасом, сдобренным хреном и мятой.

— А вот и лекарь наш! — весело пробасил Панкрат. — Заходи, Николаич! В бане господ нет, скидывай порты!

Сбросив одежду, мужики шагнули в парилку.

Жар ударил в грудь сразу — плотный, сухой, обжигающий ноздри. На массивной каменке темно-красным светом тлели валуны.

Сидор зачерпнул из шайки ковш горячего настоя полыни с чабрецом и с шипением плеснул на камни.

Каменка отозвалась глухим треском. Белый сухой пар клубами метнулся под потолок, опустился на полки.

— Поддай, Сидор! Не жалей! — крякнул дед Лука, первым взлетая на верхний полок с ловкостью хорька.

Алексей поднялся следом, лег на горячие осиновые доски. По телу покатились крупные струи пота, смывая усталость, въевшуюся копоть, смолу и дорожную пыль.

Кузнец взял два раскидистых березовых веника, обмакнул в кипяток и пошел охаживать Алексея по спине — размеренно, мощно, с оттяжкой:

— Вот тебе за корову Матрёнину! Вот за Ворона моего! А вот чтоб руки не ныли, когда топор держишь!

Листья хлестали с плотным шелестом. Алексей шумно выдыхал через нос, чувствуя, как уходит напряжение из плеч и поясницы.

А потом мужики вывалились в предбанник — красные, пышущие паром на мороз, и Сидор щедро разлил по деревянным кружкам ледяной резкий квас.

Панкрат жадно отпил, покосился на спину Алексея и вдруг усмехнулся, толкнув кузнеца локтем:

— Слышь, Сидор… А погляди-ка на нашего лекаря. На ключице-то след аккуратный, зубки мелкие, острые. А на лопатках — полосы от коготков. Ишь ты! Бабы-то языками чесали, а оно вон как обернулось!

Мужики дружно грохнули смехом. Даже старый Корней осклабился в усы, пустив дым из трубки:

— Завидуй молча, Панкрат. У тебя на нарах только кот блохастый спит, а у Николаича — полный комплект. Волчица за ним по пятам ходит. А коровница какова? Вчерась шкуры лосиные Савва принес, так она из них такое платье справила — боярыня, чисто боярыня!

Алексей отпил кваса и спокойно усмехнулся:

— Зубы острые, это верно. Зато в доме мир, тепло и каша на столе.

— И то правда, — посерьезнел Сидор, опустив пудовые кулаки на колени. — Мы ж не дураки, Николаич. Понимаем: бабы у тебя не простые. С юга бежали, через кровь и железо прошли. Корней сказывал — приказчик баронский через неделю нагрянет с податью.

Староста кивнул, лицо старика стало жестким:

— Ты, Николаич, за девок не бойся. Бумага у меня в сундуке лежит с сургучной печатью. Я их обеих записал: Марта — помощница по скоту, Лиска — сирота при лазарете. Баронскому крючкотвору рот заткнем серебром и медом, он и носа на заимку не сунет. А сунется — Панкрат ему муку придержит, Сидор лемеха не скует, а я недоимку насчитаю. Мы своих людей чужим собакам не отдаем. Ты для Белоречья сделал больше, чем господские лекари за десять лет.

— Истинно, — Панкрат стукнул кружкой о стол. — Ты нам волов правишь, детей от хвори спасаешь. Мы за тебя всей волостью встанем. А насчет баньки твоей… По первому санному пути мы с мужиками в бор сходим. Завалим добрый десяток лиственниц, приволочем на санях к твоему ручью. В четыре топора за три дня тебе собственную баню срубим! Каменку я сам выложу. Не дело лекарю по чужим дворам мыться.

— По рукам, мужики, — Алексей поднял кружку. — С меня — стол и навар, с вас — топоры. Сочтемся.

Они парились еще дважды, выбегая распаренными телами прямо в сугроб у запруды и с гиканьем бросаясь в ледяную пыль.

Домой на заимку Алексей возвращался в сумерках.

Мороз