Сельский лекарь - Данил Чернов

лепешки с золотистым сливочным маслом, в сенях в глиняных кувшинах отстаивались густые сливки, а на полках лазарета темнели бутыли с чистейшим янтарным спиртовым настоем прополиса. Но именно в этой сытой, сонной тишине в Алексее проснулся тот самый въедливый, не знающий покоя сельский хозяйственник, который не умеет сидеть сложа руки, когда вокруг столько непаханой целины.

Одного пятистенка деда Тихона им троим уже откровенно не хватало.

Сейчас, пока они притирались друг к другу, всё казалось ладным. Но Алексей прекрасно понимал вековые законы крестьянского двора: если ты не растешь, ты неизбежно начнешь сдавать назад. К тому же смотровой стол в сенях был лишь временной заплаткой — первый же лежачий больной с заразной горячкой или гноящейся раной превратит сени в лазаретную палату, заперев девок в избе. А если весной маяк снова потянет жилу под сердцем и ручей вынесет к порогу еще одну искалеченную душу? Куда ее класть? На пол в горнице?

Алексей натянул полушубок, сунул ноги в подшитые чуни, взял плотницкий топор и мерную ясеневую жердь в три аршина длиной, размеченную зарубками, и вышел на простор заснеженного двора.

Снег на дворе лежал плотный, упругий, скованный крепким весенним настом, державшим вес взрослого мужика без провала.

Алексей встал посреди усадьбы и огляделся вокруг трезвым, хозяйским взглядом земского практика.

Первым делом — земля.

С южной стороны сруба, на пологом склоне, спускающемся к каменистому ручью, снег всегда сходил на две недели раньше, чем в лесу. Это был чистый припек — благодатное, защищенное от северных ветров место. Алексей подошел к меже, разгреб сапогом наст и обухом топора продолбил мерзлую корку земли.

Под дерном открылся богатый, темный пойменный ил вперемешку с мелкой речной галькой и перегноем вековых трав. Кислая лесная почва, конечно, требовала раскисления, но для этого у них была вся печная зола за зиму и сухой торф из каморки.

«Здесь разобьем аптекарский огород, — наметил в уме Алексей, втыкая мерную жердь в сугроб. — Грядки поднимем на пол-аршина в коробах из лиственничной дранки, чтоб земля быстрее прогревалась. Сюда пойдет ромашка, зверобой, корень валерианы, мята перечная и бессмертник. А ниже, ближе к влаге у воды — широкая полоса под овощи: репа, яровая капуста, чеснок и лук».

Но огородом сыт не будешь — Марте требовался настоящий, ядреный кормовой сбор.

Если летом кормить ее одной лесной осокой и кислым хвощом, она потеряет молоко, а мышцы высохнут. Ей нужен был белок: сочный, сладкий кормовой клевер, вика и яровая люцерна. Алексей шагами отмерил широкий клин земли за баней, вдоль русла ручья, где весенний паводок оставит жирный ил:

«Тут раскорчуем мелкий осинник, перепашем по весне сохой Сидора и засеем семенами люцерны. Будет Марте собственный сенокос на сотню пудов сладкого клеверного сена на следующую зиму».

За спиной послышался легкий, пружинистый шаг.

Лиска подошла неслышно, ступая по насту своими легкими чунями, словно лесная рысь. Капюшон ее суконной куртки был откинут, пепельные уши чутко ловили свист ветра в дубовых кронах, а янтарные глаза с любопытством следили за мерной жердью:

— Что высматриваешь, Алексей? Звера чуешь?

— Хозяйство высматриваю, Лиска, — он обернулся, ласково потрепал ее по мягкому затылку. — Земля у нас гуляет зря. Вот скажи мне, как охотница: если мы тут капусту да репу посадим, кто первый из чащи придет лакомиться?

Волчица прищурилась, повела носом в сторону темного ельника за ручьем:

— Кабаны придут. Секачи по весне злые, землю пятаками на аршин выворачивают. И косули с ягодников спустятся, всю рассаду под корень сгрызут.

— Вот и я про то же, — Алексей кивнул на границу усадьбы. — Значит, до весенней распутицы нам нужен глухой, высокий забор. Не плетень из лозы, а настоящий тын из заостренных лиственничных кольев в человеческий рост. Чтоб ни один клыкач носа не просунул.

Из дверей сеней тем временем показалась Марта.

Она ступала плавно, держа обеими руками глиняный кувшин с парящим взваром на сушеной малине и молоке. Лосиный кафтан мягко облегал ее статный стан, каштановые косы блестели на солнце, а широкие бархатные уши были ласково повернуты к Алексею.

Она подошла, протянула ему теплое питье, кротко улыбаясь полными губами:

— Выпей, хозяин. Ветер на припеке свежий, щеки заветришь.

Алексей сделал добрый глоток сладкого, пахучего варева, обнял Марту за мягкое плечо, притянув к себе. Степнячка с тихим удовольствием прижалась к его боку, ее шелковистый хвост с темной кисточкой ласково мазнул по его колену:

— О чем думу думаешь, Алексей? Лицо строгое.

— О доме думаю, Марта. О стройке. Гляди вот сюда, к западному углу сруба.

Он указал топорищем на пустующую площадку между избой и поленницей:

— В сенях принимать больных больше нельзя. Мыло, кровь, пар от стирки — всё в дом идет. По весне прирубим сюда теплый лазаретный покой на три койки. С отдельным входом, с широким окном на восход и собственной малой печью. А позади него, ближе к сараю — поставим просторный, сухой хлев. У тебя молоко есть, у Сидора по весне ярочку выменяем, пару коз заведем да кур десятка два. Чтобы яйцо было свое, пух и перо на подушки.

Марта посмотрела на заснеженную пустошь, ее влажные карие глаза наполнились сияющим светом, а грудь высоко поднялась:

— Хлев… теплый, с кормушками под сено… Матушка степь, как в вольных поселках! Я сама за скотиной ходить стану, Алексей! Сама ясли вычищу, сено разложу, каждую ярочку выхожу! Сил у меня много, я в ярме на троих работала, а для своего двора — горы сворочу!

— Своротишь, верю, — Алексей улыбнулся в усы. — Но чтобы по весне топорами звенеть, бревна надо заготовить прямо сейчас.

Он повернулся к мерной жерди, прикидывая в голове строительный расчет:

«На прируб четыре на четыре сажени — тридцать венцов лиственницы. На хлев и тын — еще полсотни прямослойных сосен. Пока река стоит, пока санный путь не развезло в жидкую кашу — надо с Сидором и Панкратом идти на дальнюю делянку. Завалить, обтесать и на дровнях Вороном перетащить весь лес сюда, к ручью, на просушку под навес. Иначе весной всё встанет колом до самого лета».

Лиска воинственно вздернула пепельный нос, пальцы ее сжались в кулачки:

— Я с тобой на делянку пойду, Алексей! Я дорогу через сугробы знаю, где наст крепче держит! Сучья топором срубать стану, за лошадьми пригляжу!

— И пойдешь, — Алексей сжал ее плечо широкой ладонью. — Нам теперь каждая пара рук в цену золота.

Он стоял на высоком снежном мысу над ручьем, сжимая в руке плотницкий топор, а рядом с ним стояли его