Сельский лекарь - Данил Чернов

Степнячка несмело протянула руки, ее теплые, сильные ладони легли ему на грудь, ощущая через льняную ткань ровный, мощный стук сердца. Пальцы ее скользнули вверх, коснулись шеи, погладили жесткую щетину на подбородке:

— Я всё помню, хозяин… Как в болоте на руках нес. Как железо с горла сшиб. Как лапу промывал и от боли спасал… Ты мне жизнь вернул. Душу согрел.

Она подалась вперед всем своим статным, мягким станом, прижавшись к нему без зазора. Ее бархатное ухо ласково мазнуло по его виску, а кончик гладкого рога мягко уперся в плечо. Из глубины ее груди вырвался низкий, вибрирующий, благоговейный звук:

— Му-у-у… Возьми меня, Алексей. Вся твоя. От кончиков рогов до копытцев…

Алексей обнял ее за талию, чувствуя под ладонями податливую, горячую силу ее тела. Вся его суровость растаяла в этом сливочном, парном тепле. Он бережно подхватил ее на руки, шагнул к нарам и опустил на душистое клеверное ложе.

Рубаха соскользнула с ее плеч, открывая гладкую, словно топленое молоко, кожу, лоснящуюся в мягком лунном свете, пробивавшемся сквозь высокое окно.

Марта замерла на миг, прикрыв глаза длинными ресницами, и ее щеки залил густой, девичий румянец. Но когда Алексей лег рядом, накрывая их обоих легким суконным покрывалом, она сама потянулась к нему навстречу — ласково, неудержимо, обхватив его шею сильными руками.

Ее поцелуй был мягким, глубоким, со вкусом парного молока и дикой степной сладости.

В темноте нового покоя не было ярости — была бездонная, убаюкивающая ласка земли, принимающей весенний плуг. Марта отдавалась ему с той безграничной, кроткой щедростью, на какую способна лишь ее добрая порода: ее шелковистый хвост ласково обвивал его бедро, пальцы нежно гладили широкие лопатки, а из груди то и дело вырывалось тихое, прерывистое, счастливое мычание, таявшее в шепоте бревенчатых стен.

Алексей принимал эту любовь бережно, властно и глубоко, чувствуя, как под его руками расцветает и наполняется покоем спасенное им существо.

Позже, когда в окно заглянули первые предрассветные звезды, они лежали в обнимку, укутанные теплом и ароматом сушеного клевера.

Марта покоилась на его плече, склонив теплую голову с аккуратными рожками ему на ключицу. Ее бархатные уши были расслабленно откинуты назад, темная кисточка хвоста мирно лежала на его колене, а на полных губах играла безмятежная, сытая улыбка. Она медленно водила пальцем по его грудине, слушая мерный стук сердца, и тихо шептала:

— Теперь у меня есть дом… И вожак есть. Навек с тобой, Алексей.

Утро заглянуло в высокое восточное окно новым, ослепительно-розовым весенним светом.

Когда они, умытые и умиротворенные, вышли через сени в старую горницу, печь уже весело потрескивала. Лиска стояла у шестка, ловко орудуя ухватом: волчица обернулась, окинула их обоих ясным, лукавым взглядом янтарных глаз, потянула носом воздух и довольно вильнула пушистым хвостом.

Она подошла к Марте, по-хозяйски поправила воротник ее лосиного кафтана и звонко сказала:

— Садись за стол, коровушка. Молоко отстоялось, я лепешки в печь посадила. Пора завтракать, работы во дворе невпроворот!

Весеннее солнце пригревало уже по-настоящему.

Снег сошел начисто, укрыв сугробами лишь темные северные распадки в ельнике, а на южном припеке усадьбы земля прогрелась на два штыка лопаты. Воздух звенел от птичьего гама и рокота полноводного каменистого ручья, берега которого покрылись первой робкой зеленью дикого щавеля и мать-и-мачехи. Земля парила, источая тот терпкий, хмельной дух перегноя и вешней влаги, от которого у любого крестьянина руки сами тянутся к черенку заступы.

Алексей вышел на склон у нового сруба, закатав рукава льняной рубахи. В руках он держал мерный шнур с колышками и плотницкий топор.

Сажать семена прямо в нетронутую лесную дернину было верхом глупости: кислый подзол с пластами серой глины погубит нежные всходы в первый же затяжной майский ливень. Здесь требовался точный хозяйский расчет.

— Ну-ка, работницы, общий сбор! — позвал он в сторону крыльца.

Лиска и Марта вышли разом.

Волчица была в легкой полотняной рубахе, подпоясанной плетеным шнуром, ее пепельные уши чутко ловили теплый ветер, а хвост весело ходил из стороны в сторону. Марта ступала босыми ногами по прогретой траве, в коротком рабочем сарафане из прочного домотканого полотна: статная, широкоплечая, со здоровым румянцем на щеках, она щурилась на солнце и несла на плече широкую кованую заступу, сделанную Сидором.

— Начинаем огородную страду, — Алексей воткнул колышек у верхней межи. — Земля у нас сырая, холодная. Сажать будем не в ровное поле, а в высокие теплые гряды в деревянных коробах. Короба сколотим из обрезков лиственничной дранки, что от стройки остались. Земля в коробе прогреется на две недели раньше, а лишняя вода при ливнях уйдет в межи.

Лиска тут же присела на корточки, примерилась к шнуру:

— А огораживать чем? Птицы налетят, семена выклюют, да зайцы с опушки полезут.

— Короба сверху накроем плетеными щитами из ивового прута, пока ростки не окрепнут, — пояснил Алексей. — Ты, Лиска, бери топор, спустись к ручью, нарежь тальника потолще. А мы с Мартой займемся грунтом.

Работа закипела споро, под веселый перестук молотков и скрип железа о камни.

Алексей из обрезков досок сбил шесть длинных коробов в три сажени длиной и аршин шириной.

Самое главное таилось в начинке гряд. На самое дно каждого короба пошел дренаж: слой сухих березовых веток, еловая щепа и сухой мох. Сверху Алексей велел уложить прошлогодний прелый лист из оврага и щедро пересыпать смесью печной золы и перепревшего торфа из зимней каморки: зола намертво гасила кислый лесной дух земли, насыщая почву калием и фосфором.

Здесь Марте не было равных.

Степнячка с величавой легкостью вгоняла штык заступы в жирный береговой ил, поднимая черные, лоснящиеся пласты речного перегноя. Она насыпала полные плетеные корзины, легко вскидывала их на плечи и несла к грядам, ступая мягко и упруго. Ее бархатные коровьи уши ласково трепетали на ветру, на лбу блестели бисеринки пота, а из груди то и дело вырывалось довольное, тихое урчание: работа с теплой, живой землей наполняла ее истинно природной радостью.

— Не надсадилась, Марта? Давай перехвачу, — Алексей шагнул навстречу, собираясь принять увесистую корзину с землей.

— Не трогай, хозяин, — ласково улыбнулась она полными губами, качнув аккуратным рогом. — Мне эта земля как пух. Я в степи плуг тянула, а тут для себя землю ношу, для нашего хлеба. Руки сами радуются.

К полудню шесть высоких, ровных гряд были заправлены до самых бортов пышной, рыхлой, парящей черной землей.

Алексей разложил на лавке берестяные туески с семенами, полученными