Сельский лекарь - Данил Чернов

Гибкая, тонкая, сухощавая, словно натянутая тетива лука, с медно-рыжей кожей, усыпанной темными крапинками вдоль ребер и бедер. Из густой копны растрепанных соломенно-рыжих волос торчали острые кошачьи уши с длинными черными кисточками на кончиках — они были плотно прижаты к черепу, готовые к броску. Из-под драного кожаного корсета с металлическими заклепками — обносков гладиаторской арены — выглядывал короткий пятнистый хвост, нервно бивший по камню.

Глаза ее в луче фонаря вспыхнули диким, зеленовато-изумрудным огнем.

При виде человека и волчицы девка вжалась в камень, оскалила пасть, обнажая четыре острейших белых клыка, и выдала яростный, шипящий плевок:

— Ш-ш-ш-а-а-а-х-х-х!.. Не подходи, падаль!..

Она попыталась выставить вперед руки, но вместо удара с ее губ сорвался надсадный стон.

Ее ладони и ступни представляли собой страшное зрелище. На пальцах рук когти были сорваны почти с мясом: когтевые ложа цвели багровым воспалением, вокруг вздулись гнойные пузыри панариция. На щиколотках чернели следы от кандалов, содравших кожу до надкостницы, а левое подреберье девушки неестественно впало — два ребра были сломаны, каждое дыхание отдавалось мучительным спазмом.

Она задыхалась от истощения и лихорадки, но дикая кошачья гордость заставляла ее скалиться, готовясь продать жизнь за последний укус.

— Ну-ка, тихо, кошка лесная, — Алексей опустил фонарь на мох.

Он не стал протягивать руку к морде: испуганная кошка опаснее бешеного пса — ударит всеми четырьмя лапами разом, распорет вены за секунду.

Алексей развернул плотное суконное покрывало, шагнул в расщелину и одним плавным движением набросил ткань на шипящий комок, прижимая девку к земле.

Рысь забилась внутри шерстяного кокона, полосуя когтями подкладку, щелкая зубами сквозь ткань.

Алексей сквозь сукно нащупал основание ее шеи и жестко захватил пальцами складку кожи на загривке.

Сработал безусловный биологический рефлекс кошачьих.

Едва пальцы сомкнулись на загривке, мышцы девушки мгновенно обмякли. Глаза ее остекленели, шипение оборвалось, челюсти расслабились, а тело повисло в его руках мягкой плетью.

— Держи покрывало за края, Лиска, — велел Алексей, поднимая спеленатую добычу на руки. — И не скалься. Она от боли с ума сходит.

Волчица фыркнула, но спорить не посмела, побежав впереди и освещая дорогу фонарем.

В усадьбе Алексей внес сверток прямо в новое крыло, аккуратно опустив пленницу на вощеный березовый стол.

Марта уже стояла в дверях, держа ведро с теплой водой, кувшин с парным молоком и мягкие рушники. Увидев дикую рыжую кошку с кисточками на ушах, степнячка ласково охнула:

— Матушка степь… Ребра светятся, как плетень по осени… Совсем дитя измучили.

Алексей не отпускал загривок, пока Лиска не продела сыромятные ремни сквозь отверстия в дубовой обвязке стола, мягко зафиксировав бедра и здоровую руку девки.

Только тогда он ослабил хватку.

Рысь медленно повела головой. Суконное покрывало сползло, открывая ее худое тело в ссадинах. Изумрудные глаза метнулись по светлой комнате, увидели чистое ведро, стеклянные бутыли, спокойное лицо лекаря и двух полукровок, стоящих рядом без кандалов.

Она снова попыталась зашипеть, но из пересохшей глотки вырвался лишь хриплый писк:

— Мя-а-а-у-у…

— Никакого «мяу», — спокойно произнес Алексей, подходя к умывальнику. — Сейчас нарыв вскроем, когти зачистим, ребра зафиксируем. Потерпишь.

Он достал из шкапа бутыль со спиртовым настоем прополиса, ланцет и щипчики.

Очистка сорванных когтей была делом точным: Алексей вскрыл гнойные капсулы на кончиках ее пальцев, выдавил сукровицу, щедро залил каналы прополисом. Спирт обжег воспаленную плоть добела.

Девушка зажмурилась, кончики ее ушей с кисточками нервно дернулись, но она сдержала крик, лишь тихонько заскулив в березовую доску.

Следом Алексей вправил сместившийся хрящ на сломанном ребре и туго затянул ее грудную клетку суконным бандажом, ограничив подвижность костей.

Когда боль отпустила, Лиска подошла к столу, держа глиняную чашку, куда Марта налила парного молока с ложкой меда:

— На, пей, рыжая. Не отравим.

Пленница покосилась на чашку с подозрением. Ее нос нервно дрогнул.

Сладкий дух молока победил страх: она высунула шершавый розовый язычок, сделала один робкий взмах… и принялась жадно лакать, вылизывая глиняное донышко до блеска.

Марта подошла ближе, ее теплая рука опустилась на спину девушки, погладив вдоль позвоночника.

Рысь на миг замерла, но ладонь степнячки была мягкой и пахла сухим клевером.

В тишине лазарета раздался тихий звук: девка не выдержала. Из ее исхудавшей груди вырвалось настоящее утробное кошачье мурлыканье — долгое, переливающееся.

— Ну вот и ладно, — Алексей вытер руки рушником.

Когда сытое мурлыканье на столе сменилось сонным сопением, Алексей распустил ремни.

Новенькая даже не попыталась вскочить. Ее тело обмякло на вощеном щите. Алексей подхватил ее на руки — легкую, от силы пуда в два с половиной весом, — и перенес в жилой покой нового крыла.

Там Марта уже расправила на широких липовых нарах матрас, набитый душистым сухим чабрецом и донником, застелила его чистой холстиной. Алексей опустил рыжую кошку на постель, укрыв овечьим одеялом до подбородка.

Девка свернулась калачиком, инстинктивно поджав забинтованные лапки к груди. Ее уши с кисточками опустились, хвост замер между бедер, а нос уткнулся в льняное полотно.

— Как звать-то ее, Алексей? — тихо спросила Лиска у дверного косяка.

— Очнется — сама скажет, — ответил Алексей. — А пока пусть спит. Сутки не трогать, поить теплым молоком с медом и давать мясной бульон без соли.

Марта положила ладони Алексею на плечи, заглянула в лицо:

— Сладилось всё, хозяин. Пойдем вечерять, уха на шестке простынет.

Пробуждение на следующий день началось с тишины.

Когда Алексей умылся над липовой раковиной в сенях и открыл дверь в жилую горницу, постель на нарах была пуста.

Одеяло лежало на полу. А сама рыжая беглянка сидела под самым потолком, на широкой дубовой матице, прижавшись спиной к бревенчатому перекрытию.

Она сидела на корточках, поджав колени к груди, суконный бандаж плотно стягивал ее тонкие ребра. Изумрудные глаза с вертикальными зрачками настороженно следили за вошедшим сверху вниз, пепельно-рыжие уши стояли торчком, а короткий хвост мерно подергивался.

Чистый рефлекс древесной кошки, уходящей от наземных врагов на высоту.

— Ну и чего ты туда залезла, верхолазка? — Алексей остановился посреди горницы, уперев руки в бока. — Ребра только вчера вправил, повязки свежие, а она на матицу взгромоздилась. Слезай давай.

Кошка прищурилась, нос ее нервно дрогнул. Она оскалила белые зубки, но шипеть не стала — в горле зародился сдавленный звук:

— Не… не полезу. Сверху… всё видно. Вы меня… продадите? Ловчим отдадите?

— Было б кому продавать, — хмыкнул Алексей. — Тут до невольничьего рынка три недели скакать по болотам. Ты в Белореченской волости, кошка. На вольной земле. Слезай, говорю.

Девка посмотрела на него сверху, перевела взгляд на чисто выскобленный пол, на светлые