Сельский лекарь - Данил Чернов

На дощатых мостках у речной запруды с самого утра стоял дробный, звонкий перестук: бабы полоскали весеннее белье.

Деревянные вальки с мокрым, упругим шлепком опускались на вываренные в щелоке холсты: шлёп, шлёп, хлюп.

Вода в реке после паводка уже посветлела, искрилась под майским солнцем, а над мостками плыл густой запах березовой золы, мокрого сукна, прелой речной мяты и едкого деревенского бабьего трепа, который в деревне был вернее любой писаной летописи.

Матрёна, закатав рукава рубахи по самые круглые локти, с остервенением колотила вальком по синей мужниной поневе. Рядом полоскала простыни Дарья-кузнечиха — статная, широкоплечая баба с белым лицом и черными, как у Сидора, бровями. Чуть поодаль, на сухом бережке, на корточках сидела бабка Акулина, перебиравшая в ивовом коробе пучки прошлогодней сушеной полыни.

Но главным украшением мостков были две молодые девки.

Первой была Василиса — внучка бабки Акулины, тоненькая, как молодая березка, с тугой русой косой толщиной в руку до пояса и огромными серыми глазами, в которых светился острый, пытливый ум. Девка с малых лет ходила за бабкой по лесам, знала каждую травку, но в последнее время всё чаще заглядывалась в сторону заимки.

Второй была Любава — дочь корчмаря Богдана с тракта. Девка была в самом соку: кровь с молоком, чернобровая, статная, с озорным, смешливым прищуром и бойким языком, перед которым робели все деревенские парни.

— А я вам толкую: не человек он, а чисто святой угодник, — Матрёна смачно выкрутила поневу, так что струя воды ударила в реку. — Вы поглядите, что на заимке деется! Полгода назад стояла халупа гнилая, волки по углам выли. А нынче? Дом связью под сосновой дранкой, лазарет с белым столом, хлев полон скотины, баня на мысу дымит, а огород — коробами выстроен, земля парит, как пирог из печи! У моего мужика за всю жизнь руки до такого порядка не дошли, а Николаич в один топор сладил!

— И не в один топор, — веско вставила Дарья-кузнечиха, расправляя мокрое полотно. — Сидор мой с той заимки третий месяц как шелковый ходит. Сказывает: лекарь бревна вяжет так, словно всю жизнь на верфи морские ладьи рубил. И мужиков уважает: ни бранного слова, ни спеси господской. А в бане Сидор глядел — стать у Николаича литая, жилы как канаты, плечи шире мельничного жернова.

Любава на краю мостков звонко, заливисто рассмеялась, поправив выбившийся из-под платка смоляной локон:

— Ой, Дарья, гляди, Сидор твой приревнует! А ведь правду бают: мужик в самом соку. Не пьет до беспамятства, в карты на постоялом дворе не режется, говорит басом — у меня аж под ложечкой сладко ноет, как на заимку за молоком приду!

— Цыц, вертихвостка! — беззлобно цыкнула на нее Дарья. — Ноет у нее… У него на заимке две девки сидят, тебя только там не хватало.

— И пусть сидят! — Любава бесстрашно тряхнула круглыми плечами, отчего ее тугой девичий стан соблазнительно качнулся. — Батька мой, Богдан, вчерась с ярмарки приехал, за кружкой так и сказал: «Ежели б лекарь нашу Любаву в дом позвал — я б за ней три коровы и полсотни серебряков в приданое отдал, не торгуясь!» У него ж там не бабы, а помощницы. Волчица за скотиной ходит, птичник стережет, быстрее ветра бегает. А степнячка с рожками масло бьет такое, что в городе купцы по полтине за кувшин дают! В таком доме хоть третьей, хоть четвертой жить — горя вовек не узнаешь. Там сытость и защита, как за каменной стеной.

Василиса у берега слушала молча, низко опустив голову над корзиной с бельем, но нежные щеки ее заливал густой румянец.

— А ты чего молчишь, Васёна? — подмигнула ей Любава. — Аль не заглядываешься на заимку? Сама ведь третьего дня у плетня крутилась, на его аптекарские гряды смотрела!

Василиса смущенно повела плечом, оправила чистый холщовый фартук:

— Гряды у него… правильные. Земля золой с перегноем заправлена, короба тепло держат. Я у бабушки сорок трав знаю, а Алексей Николаевич настойки на чистом спирту ладит. Вчерась Савва-охотник сказывал: лекарь прополис в огневице растворил, капля на рану — и за три дня мясо без гноя нарастает. Учиться у него надо. Он жилы и кости насквозь видит.

Бабка Акулина на пригорке глухо вздохнула, пожевала беззубым ртом, перекрестилась на купола сельской часовни:

— Не болтайте пустого, девки… Руки у него истинно от бога. Я старая дура была, бесов в нем искала. А он пришел, малого Матрёниного от ножа спас, корову на ноги поднял да мне спиртовой настойки на бессмертнике передал — у меня колени скрипеть перестали, на верхний ярус звонницы без одышки поднимаюсь. Человек он праведный. Только строгий больно. Зря к нему не суйся.

Любава отжала холст, переглянулась с Василисой, лукаво прищурила черные глаза и закинула корзину с бельем на бедро:

— Пойдем, Васёна, до заимки дойдем к вечеру. Ты ему корней девясила отнесешь, что намыла, а я кувшин квасу свежего захвачу.

Девки подхватили корзины и зашагали по залитой солнцем тропе к околице, их звонкие девичьи голоса еще долго разносились над согретой весенней рекой.

Глава 11

Майское солнце припекало так щедро, что смола на свежих венцах нового лазарета потекла янтарными слезами, наполняя заимку густым хвойным духом.

Алексей стоял у дубового стола на припеке, закатав рукава до плеч, и с хозяйским прищуром оглядывал мясные запасы.

В деревянном ушате лежал отборный кусок кабаньего задка, принесенный Саввой, и добрая половина свиного ошейка от Корнея. Мясо было свежее, темно-алое, с тонкими прослойками белого сала. Вареная похлебка и печенина из печи — это, конечно, сытно, но для души весной требовалось нечто совершенно иное: звонкий треск углей, горячий металл и капающий на огонь жир.

— Ну-ка, девки, бросай плошки, — Алексей вытер руки рушником. — Сегодня у нас будет правильный стол.

Лиска тут же примчалась с огорода, ее пепельные уши встали торчком, ноздри втянули сырой мясной дух:

— Варить станем?

— Нет, Лиска. Жарить на огне станем. По-нашему, по-степному.

Маринад Алексей собирал по всем законам мясного ремесла.

Никакого уксуса, который сушит мясо и делает волокна резиновыми: он взял широкий глиняный корчаг, накрошил туда добрых два десятка сочных головок весеннего лука и принялся с силой мять его кулаками, пока на дне не захлюпал ядреный сок.

Мясо он нарезал ровными брусками в два пальца толщиной, поперек волокон. Туда же пошла горсть дикого можжевельника, растертого в ступке, сухой чабрец, крупная серая соль и кружка кислой молочной сыворотки