Сельский лекарь - Данил Чернов

А затем над заимкой закипела большая, дружная плотницкая работа.

Топоры звенели без умолку с рассвета до заката. Алексей и Сидор рубили углы «в лапу с косым присеком» — такой замок не выпускает тепло и держит бревна намертво даже при сильной усадке. Панкрат с Микиткой подкатывали бревна по покатам, тесали продольные пазы.

Каждый венец Алексей связывал с нижним сухими дубовыми нагелями: бурав-напарье с глухим скрипом вгрызался в древесину на полтора бревна вглубь, и в отверстие с сочным стуком деревянной колотушки вгонялся граненый дубовый шкант. Сруб рос монолитной, несокрушимой стеной, застрахованной от любого выпучивания бревен наружу.

Лиска на стройке была незаменима. Волчица с поразительной легкостью взлетала по лесам на самую верхотуру, ступая по круглым бревнам чутко и бесстрашно. Ее быстрые руки расстилали по пазам пышные ленты сухого мха-сфагнума, подбивая края конопаткой, а пепельные уши чутко вздрагивали, ловя команды Алексея на лету.

Марта взяла на себя самый ломовой, нелегкий труд.

Степнячка, подвязав подол лосиного кафтана, с рассвета месила в широком корыте жирную красную глину с рубленой соломой и речным песком для печной кладки. Ее сильные, округлые руки и крепкие ноги без устали выминали липкую массу до консистенции густого теста. Она же подносила на плече к срубу отборный красный кирпич, оставшийся от Тихона, ступая мягко и величаво, оглаживая дыханием воздух и одаряя работающих мужиков кроткой, светлой улыбкой.

К исходу пятого дня стены нового крыла поднялись на двенадцать венцов под самые матицы.

Алексей прорубил широкий проем из старых сеней, соединив их с новым крылом в единый теплый коридор. Внутренняя капитальная стена-переруб разделила пристройку на два просторных покоя: слева — светлый лазарет на три сажени с отдельным сливом и широким местом под смотровой стол, справа — жилая горница на три койки с двумя высокими окнами на восток.

Самым ответственным узлом стали косяки.

Алексей не стал врезать рамы прямо в бревна, как делали неграмотные плотники: он вытесал из сухого ясеня толстые обсадные колоды с гребнем, завел их в торцевые пазы бревен, а сверху оставил усадочный зазор в три вершка, плотно забив его просмоленной паклей.

— Гляди, Микитка, — наставлял он парня, осаживая вершник киянкой. — Сруб за два года на полтора вершка осядет. Если обсаду наглухо прибить — бревна повиснут на косяках, щели в ладонь раскроются, а окна раздавит в крошево. А по обсаде бревно скользит свободно, дом садится, а стекло цело.

В углу между лазаретом и жилым покоем Сидор с Алексеем сложили компактную кирпичную печь-голландку.

Она встала прямо в переруб: чугунная дверца топки выходила в сени, кирпичное тело одним боком обогревало смотровую, а вторым — жилую комнату. Тягу вывели через наклонный боров прямо в основную трубу дома Тихона.

Когда Панкрат подшил потолок сухими шпунтованными досками, засыпав сверху слой сухой глины с песком, а Алексей вогнал последний кованый костыль в стропильную ногу двускатной крыши — сруб встал окончательно.

Новое крыло сияло на весеннем солнце свежей золотистой сосной, пахло смолой, мхом и сырой печной глиной.

Панкрат, Сидор и Микитка сидели на свежих опилках у крыльца, вытирая мокрые лбы рукавами.

Марта вынесла на двор массивный деревянный поднос: на нем дымился ведерный чугун с тушеной олениной, стояли миски с солеными груздями, горка свежеиспеченного белого хлеба и запотевший кувшин с ледяным квасом, сдобренным медом деда Луки. Лиска сама наливала мужикам квас по деревянным кружкам, победно сверкая янтарными глазами.

— Ну, Николаич… — Сидор жадно выпил квас, отер бороду и с нескрываемым благоговением оглядел выросшую усадьбу. — Теперь это не заимка лесная. Это настоящее имение. Лазарет — хоть барона принимай, жилой покой светлый, баня на берегу дымит. Сладили на века.

Панкрат крякнул, отломил ломоть хлеба, щедро макнув в соус:

— Истинно говоришь, кузнец. Теперь сюда хоть полсотни беглых вези — всех обогреем, вылечим и на ноги поставим.

Алексей стоял на пороге нового крыла, опершись рукой о гладкую ясеневую обсаду двери.

Внутри лазарета стоял прохладный, чистый воздух, готовый принять смотровой стол и шкапы с настойками. В соседней жилой горнице солнце заливало ровный дощатый пол, где Марта уже примеривалась сложить широкие нары под душистые матрасы из сухого клевера.

Зима ушла. Земля дышала силой.

А под ребрами у Алексея, глубоко в грудине, невидимая струна маяка снова тихо, еле слышно шевельнулась, пробуждаясь вместе с весенними ручьями. Дом был готов. Очаг был расширен. И кто бы ни брел сейчас сквозь талые весенние болота на свет его зова — здесь их ждали тепло, кров, чистая постель и надежная защита человеческого крова.

Вечер опустился на заимку тихий, синий и напоенный ароматом талой земли, березового сока и свежей сосновой стружки.

Праздничный шум утих: Сидор, Панкрат и Микитка уехали в село засветло, забрав пустые кувшины и оставив у ручья аккуратно сложенный инструмент. В новой пятистенной бане на мысу еще держался легкий, мягкий пар, пахнущий распаренным чабрецом и можжевельником.

Лиска, уставшая после целого дня беготни по лесам и бревнам, первой ушла в горницу. Волчица свернулась калачиком на краю нар, положив под щеку ладонь. Перед тем как закрыть глаза, она поймала взгляд Марты, убирающей посуду у стола, и ее пепельные уши ласково дрогнули. Лиска не сказала ни слова, но в ее янтарных глазах не было ни тени ревности — лишь спокойное, взрослое согласие хозяйки, знающей, что их очаг теперь неделим.

Алексей стоял на пороге нового крыла.

В жилой горнице с высокими окнами на восток еще пахло свежей сосновой смолой и сухим речным песком на потолке. Голландка в углу, протопленная берестой, отдавала кирпичам первое мягкое тепло. На широких нарах из строганой липы уже лежал плотный матрас, набитый прошлогодним душистым клевером и чабрецом, застеленный чистым полотном.

В дверном проеме бесшумно появилась Марта.

Она сняла свой лосиный кафтан, оставшись в просторной льняной рубахе с широким воротом. На полутемном фоне бревенчатой стены ее фигура казалась воплощением первозданной женской щедрости: мягкие, покатые плечи, крутые бедра и пышная, налитая грудь, мерно вздымавшаяся под тонким полотном. Каштановые косы были распущены по плечам, широкие бархатные уши чуть опущены, а длинный хвост с темной кисточкой робко обвивал щиколотку.

Она подошла ближе, ступая босыми ногами по гладким половицам. От нее пахло парным молоком, диким луговым медом и чистым жаром весенней бани.

— Алексей… — тихо, с легкой грудной хрипотцой выдохнула она, остановившись в полушаге.

Она подняла на него свои огромные карие