Сельский лекарь - Данил Чернов

Вечером, когда за окнами сгустилась синяя морозная темень, а сытный ужин из печеной щуки и горячих ячменных лепешек был съеден, обеденный стол снова превратился в чертежную доску.

Алексей расправил на гладких лиственничных досках широкий, выскобленный ножом пласт белой бересты. Достал из кармана березовый уголек, мерную линейку с зарубками на вершки и свинцовое грузило на льняной нити — простой отвес.

В избе стояла благодатная тишина. Печь дышала ровным жаром. Марта сидела на лавке у шестка, ласково перебирая пучки сушеной мяты, а Лиска, мягко ступая обеими ногами в теплых чунях, подошла к столу, положила подбородок на плечо Алексея и заглянула в бересту. Ее пепельные уши чутко вздрагивали, пушистый хвост мерно покачивался, едва касаясь его бедра.

— Что чертишь, Алексей? — тихо спросила она. — Опять бревна считаешь?

— Не бревна, Лиска. Жизнь нашу считаю, — Алексей провел угольком четкую черту, обозначавшую западную стену пятистенка. — Смотри сюда. И ты, Марта, подойди, послушай. Дело общее.

Степнячка поднялась, ступая плавно, подошла к столу, положив крупные ладони на спинку лавки. Ее широкие бархатные уши повернулись к бересте, карие глаза смотрели с кротким вниманием.

— Я сегодня бревна прикидывал, — заговорил Алексей, не отрывая уголька от коры. — Лес нам нужен первостатейный. Я поначалу думал прирубить к сеням только лазаретный покой — стол смотровой туда вынести, лавку для лежачих поставить да полки под мази. Но это куце, девки. Это близоруко.

Он постучал концом уголька по бересте:

— Наш дом — на краю тракта. Маяк под ребрами молчит, пока мороз лютует, но весна придет — ручей вскроется. И по весне к нашему плетню снова выползет кто-то раненый, беглый, полумертвый. И куда мы их денем?

Лиска нахмурилась, янтарные глаза ее потемнели от воспоминаний о собственной ночи в овраге:

— В горницу нельзя. Тесно станет, да и чужие люди…

— Вот именно, — кивнул Алексей. — Нам свой угол беречь надо. Поэтому план меняем. Будем рубить полноценное новое крыло. Дом связью, на два жилья через широкие сени.

Уголек в его пальцах заскрипел по бересте, выводя новый контур пристройки:

— Сени наши продлеваем вглубь двора на три сажени. Они станут теплым переходом. А слева от них поднимаем сруб шесть на четыре сажени.

Он разделил прямоугольник внутренней капитальной стеной-перерубом на две половины:

— Первая комната, ближняя к сеням — чистый лазарет. Тут смотровой стол, умывальник со сливом, полки с настойками и пара лавок для перевязок. Никакой жилой суеты, только лекарское дело и покой. А вот за ней, через переруб — вторая горница. Светлая, с двумя окнами на юг и восток.

— Жилая? — подала голос Марта, ее глаза блеснули радостным пониманием.

— Жилая, Марта. Сладим там широкие нары, забьем матрасы свежим сеном, стол поставим и лавки. Чтоб там могли спокойно жить еще две-три души. Те, кто придет за помощью, кто решит остаться на заимке и работать при нашем дворе. У каждого должно быть свое тепло, свой угол и своя миска, а не закуток на соломе в сенях.

Марта счастливо вздохнула, грудь ее высоко поднялась под лосиным кафтаном, а ладонь несмело коснулась плеча Алексея:

— Матушка степь… Две комнаты… Как на вольной заимке у старейшин. А топить как, хозяин? Печь Тихона через сени тепло не дотянет, промерзнут стены-то.

— А для тепла мы туда малую кирпичную печь-голландку поставим, — Алексей улыбнулся, нарисовав аккуратный квадрат в углу переруба. — Прямо в стену ее врежем, чтоб одним боком лазарет грела, а вторым — жилой покой. Кирпича старого в сарае Тихона возов пять лежит, Сидор колосники скует, а глину мы по весне из ручья намоем.

Лиска внимательно вгляделась в чертеж, провела когтистым пальцем по линии наружной стены:

— Окна в жилом покое надо высоко рубить, Алексей. На пол-аршина выше, чем у Тихона. Чтоб зимой снег до стекол не доставал и чтоб из леса зверь чужой заглянуть не смог. И дверь из сеней — из лиственничной плахи, на кованых жиковинах с засовом.

— Дельно говоришь, Лиска, — одобрил Алексей, делая пометку на коре. — Окна поднимем, косяки свяжем в колоду с пазом, чтоб при осадке сруба стекла не выдавило. Бревно лиственничное у нас есть, на нижние венцы и половые лаги пойдет, сосна звонкая — на стены. Леса хватит аккурат под конек, если Панкрат по весне плах на обшивку потолка напилит.

Марта наклонилась ниже, ее шелковистый хвост ласково скользнул по бедру Алексея, а бархатное ухо почти коснулось его виска:

— Я глину для печи сама намну, Алексей. Сил у меня много, песок речной промою через сито. А по весне на тех нарах постели набью чабрецом и донником, чтоб люди с дороги засыпали легко, без кошмаров.

Алексей отложил уголек, смахнул черную пыль с пальцев, обнял обеих за талии, притянув к себе.

Слева к нему прижалась сухая, гибкая Лиска, положив лоб на его ключицу и победно прищурив янтарные глаза. Справа мягко и грузно опустилась Марта, укутав его плечо своим материнским теплом и положив щеку ему на грудь.

На куске белой бересты посреди стола лежал не просто чертеж бревен и пазов. Там лежала судьба их растущего гнезда — будущая лекарня, приют для отверженных и надежная крепость человечности, которую Алексей Николаевич шаг за шагом вколачивал топором в суровую северную землю.

Глава 10

Весна пришла в Белоречье бурно, разом смывая зимнюю дремоту яростным, теплым южным ветром.

В одночасье потемнели сугробы, осел и захлюпал ноздреватый наст. Ледяной панцирь на реке взорвался с глухим, пушечным грохотом: вздыбились сизые торосы, и каменистый ручей у заимки превратился в ревущий, пенный поток, несущий талую воду прямо в омут Панкрата. Воздух наполнился одуряющим, пьянящим духом оттаявшей черной земли, прелой прошлогодней листвы и набухших березовых почек.

На припеке у сруба земля обсохла за три дня.

Штабель заготовленного леса на берегу встретил тепло в идеальном виде: вымороженные за зиму лиственничные и сосновые бревна стали легкими, звонкими и сухими, источая на весеннем солнце густой, янтарный аромат смолы.

— Пора, мужики! — Алексей сбросил кафтан на лавку, оставшись в холщовой рубахе с закатанными рукавами. — Земля отошла на штык, вода в русле. Начинаем ставить прируб!

На площадку к западу от сеней вышли всей артелью.

Первым делом Панкрат и Сидор выставили по углам нового сруба массивные гранитные валуны на гравийных подушках. Алексей лично промерил диагонали пеньковым шнуром: сошлись вершок в вершок, углы встали строго под девяносто градусов.