Сельский лекарь - Данил Чернов

— Зато теперь знаешь, как дым нюхать, лекарь. Не всё в книгах писано.

Алексей фыркнул в воду, посмотрел на отмытые ладони и открыто рассмеялся:

— И то правда, Лиска. Век живи — век учись. Зато теперь нас никакой сенокос врасплох не застанет.

Глава 12

Вечернее солнце золотило верхушки сосен, длинными косыми лучами ложась на гладкие доски крыльца.

Алексей ушел на мельницу к Панкрату — подсобить с заменой дубового зуба на кулачковом колесе запруды, оставив заимку на пару часов в полном бабьем распоряжении. Тайга, накормленная свежим мясным обрезом, сладко спала на широкой матице в новом покое, свернувшись в пушистый рыжий комок, и во дворе царила редкая, умиротворенная тишина.

Марта и Лиска сидели на широкой скамье у входа, занятые привычной домашней работой.

Марта, подвязав подол лосиного кафтана, чесала мягкую овечью шерсть от сидоровских ярок: ее сильные, круглые руки мерно и плавно водили деревянными гребнями с частыми железными зубьями, вытягивая спутанные клочья в тончайшую, белую, как весеннее облако, кудель. Лиска сидела рядом, подобрав под себя ноги в мягких чунях, и проворно лущила ранний зеленый горох из плетеных коробов, с сухим звонким стуком сбрасывая сладкие изумрудные горошины в глиняную миску.

Волчица опустила очередной стручок, бросила взгляд на остывшую за оврагом дегтярную яму и вдруг тихонько, в кулак, прыснула со смеху. Ее пепельные уши озорно дернулись:

— Ты видала, Марта, какой он стоял? Чернее старого чугуна! Только белки глаз сверкают, да борода копотью лоснится! Я думала — сейчас всё к лешему разнесет от злости, за топор схватится, как надсмотрщики в рудниках… А он утерся, сплюнул и заржал вместе с кузнецом на всю реку!

Марта опустила гребни на колени, на ее сливочных щеках проступил теплый румянец, а полные губы тронула мягкая улыбка. Ее широкие бархатные уши ласково качнулись:

— Не станет он за топор хвататься… Не такой он человек, Лиска. Я на южных мызах много господ видала: ежели у господина что не по ндраву выйдет — он раба до полусмерти плетьми засечет, да на забор повесит, лишь бы свою спесь потешить. А наш… Наш сам в яму полез, руками сажу сгреб, у Саввы науку перенял и снова улыбается. У него душа чистая, как ручей после половодья. В ней злобы нет, только разум да упрямство доброе.

Лиска помолчала, перебирая пальцами гладкие горошины.

Ее янтарные глаза потемнели, подернувшись далекой памятью о той ночи в овраге. Она опустила ладонь на свою правую голень — кожа под льняной тканью была гладкой, сухой, без малейшей ломоты, лишь тонкий ровный рубец напоминал о стальных зубьях капкана:

— Я ведь, когда к его ручью ползла… думала, всё. Сдохну в колючках, а падальщики кости растащат. Железо ржавое до мяса достало, кровь стыла, в глазах чернота… А он вышел в темноту. Не с копьем вышел — с фонарем да тулупом. На руки поднял, словно я не беглый зверь клейменый, а дитя родное. Кость по крошкам собрал, ночи не спал, дегтем раны мыл, ложкой кашу в рот совал… Ни разу голоса не повысил. Ни разу не попрекнул, что хлеб его даром ем.

Марта глубоко вздохнула, прижав руку к грудине, где под лосиной замшей скрывались затянувшиеся следы от дубового ярма:

— И меня так же… Я в овраге застряла, нога бороной пробита, ярмо шею душит… думала, господь степной душу забирает. А он пришел. Брус с горла сшиб, на руках через реку перенес. А уж когда грудь горела, когда молоко застоялось каменной смолой — он ведь не побрезговал. Своими руками, теплыми, сильными, каждую жилку размял, муку снял… Я в ту ночь поняла, Лиска: за таким мужиком — хоть на край земли, хоть в огонь. Он ведь не просто дом строит, он нас заново на свет родил.

Лиска шмыгнула носом, сердито смахнув слезинку с ресниц, и с волчьей гордостью вздернула нос:

— Чудной он только иногда бывает. Ты заметила? Руки с мылом моет перед тем, как к ране прикоснуться, воду кипятить заставляет по три раза, твердит про какую-то невидимую заразу в грязи… Деревенские бабы сначала пальцем у виска крутили, а теперь гляди: Акулина сама к нему за спиртом бегает, да Матрёна на коленях кланяется.

— Не чудной, а мудрый, — Марта взяла пучок вычесанной шерсти, разгладила пальцами мягкие волокна. — У него во всем порядок. В избе — тепло, в хлеву — чистота, в огороде — грядки как по нитке выстроены. Он ведь для нас старается. Вон, погляди на прируб новый: лазарет светлый вытесал, да горницу жилую на три койки сладил. Говорит: «У каждого в доме свой угол должен быть, чтоб тепло и сытно».

— Это верно, — Лиска усмехнулась, оглядывая цветущий луг у ручья. — Вон кошку рыжую приволок, отогрел, накормил. Сидит теперь под крышей, мурлычет, как сытый хорек. А ведь дикая была, скалилась… Перед его руками ни один зверь не устоит.

Марта ласково посмотрела на волчицу, ее длинный хвост с темной кисточкой шевельнулся по доскам крыльца:

— А ведь деревня-то гудит, Лиска. Слыхала, что Любава с Василисой на мостках баяли? Девки молодые на нашего Алексея со всех дворов заглядываются. Корчмарь Богдан полсотни серебряков в приданое сулит, лишь бы лекарь Любаву третьей в дом взял!

Лиска мгновенно вскинула голову, пепельные уши ее встали торчком, в янтарных глазах вспыхнул острый огонек:

— Пусть только сунется, вертихвостка корчмарева! Я ей все косы повыдергаю! У нас стая крепкая, чужих баб без спроса не пустим!

Марта тихонько рассмеялась своим низким, бархатным смехом:

— Да полно тебе зубами щелкать, охотница. Не пойдет он на корчмаревых девок зариться. Он душой глубокий. Ему верность нужна, да покой в избе, а не приданое с ярмарки. Мы с тобой его беречь должны. Он о всей волости печется, о скотине чужой думает, а о себе — в последнюю очередь.

— Это мы сбережем, — Лиска решительно тряхнула головой, бросив последнюю горсть гороха в миску. — Я ему сегодня пирогов с дичью напеку, постель свежим чабрецом настелю.

— А я сливок утренних собью к ужину, — подхватила Марта, ласково коснувшись плеча волчицы. — И рубаху его холщовую в лаванде выполощу, чтоб пахло сном да покоем.

В этот момент на тропе со стороны мельницы показалась широкая фигура Алексея.

Он шел не спеша, размашистым шагом, неся на плече новый дубовый шкив, с расстегнутым воротом рубахи, щурясь на закатное солнце.

Увидев его, обе женщины разом замолчали.

Лиска вскочила на ноги, легко спрыгнула с крыльца и побежала