Сельский лекарь - Данил Чернов

Василиса сидела за общим столом смущенная, но счастливая, с аппетитом уплетая картошку и слушая спокойный голос лекаря, обсуждавшего с женщинами планы на сбор ягод и расчистку хмелевых зарослей у реки.

Глава 14

Березовая зола из подпечья копилась всю долгую зиму — сухая, мелкая, серая как речной ил. Настала пора пустить этот печной остаток в настоящее дело.

На задворках у мыльни Алексей водрузил на дубовые чурбаки ведерный чугунный котел. Рядом стояла липовая кадка с пробитым в донце отверстием, заткнутым деревянным чопом и устланным толстым слоем чесаного льна. Лиска ведрами носила просеянную сквозь частое сито золу, высыпая ее в кадку, а Марта заливала зольный слой кипящей водой из банного котла.

Горячая вода вымывала из древесного пепла едкую мыльную соль — поташ, и из открытого чопа в подставленную плошку закапал крепкий, скользкий на ощупь щелок с ядреным запахом грозового озона. Крепость проверили дедовским способом: опущенное в жидкость свежее куриное яйцо всплыло на палец над поверхностью, показав нужную плотность.

— Теперь жир, — скомандовал Алексей, подбрасывая в топку под котлом сухих осиновых плашек.

В разогретый чугун пошел нутряной свиной смалец, перетопленный с остатками барсучьего и бараньего сала. Жир разошелся в прозрачное янтарное масло. Когда оно закипело мелкими пузырями, Алексей тонкой струйкой начал вливать щелок, непрерывно вымешивая варево широким ясеневым веслом.

Мыльное ремесло не терпело суеты. Раствор в котле поначалу помутнел, зашипел, а затем стал медленно густеть, превращаясь в белесую, тягучую основу. Алексей держал ровный, умеренный жар, следя, чтобы масса не пригорела к чугунному дну.

Варку разделили на две доли:

Первую половину Алексей щедро сдобрил тремя ковшами свежего, пахучего березового дегтя из весенней выгонки. Масса мгновенно потемнела до цвета смолистой нефти, наполнив воздух ядреным, дымным, целебным духом. Это было черное дегтярное мыло — бескомпромиссный антисептик для мытья рук перед операциями, промывки гнойных полостей, стрижки скотины и изведения чесоточного клеща.

Во вторую половину пошли высушенные оранжевые лепестки календулы с аптекарского огорода, растертые в пыль, и две чаши ромашкового масла, выгнанного через медный аламбик. Это мыло вышло золотисто-кремовым, пахнущим медом и луговой свежестью — для бани, мытья волос и ухода за кожей.

Марта и Василиса выстелили льняными промасленными тряпицами деревянные плоские короба. Алексей разлил густую, парящую массу по лоткам и оставил остывать в прохладных сенях. Спустя сутки, когда пласты застыли до упругой плотности воска, он натянул на дубовую дугу тонкую медную струну и споро нарезал мыло на ровные, увесистые бруски, припечатав каждый торец деревянным штампом с вырезанным крестом и колосом.

На полках в лазарете встали ровные ряды собственного мыла: сорок брусков черного дегтярного и тридцать янтарного травяного. Чистота в усадьбе встала надежной стеной.

В полдень у плетня заскрипела легкая тележка деда Луки.

Пасечник пришел пешком — спина старика держалась прямо, выцветшие глаза сияли азартом:

— Николаич! Бросай топор, дело горит! В овраге на яблоне-дичке первак сел! Рой вышел ранний, матерый — в полтора пуда весом, шапка с добрый ушат висит! У меня на пасеке колоды под завязку, ставить некуда. Забирай семью на заимку! Да только дуплянку долбить недосуг, до заката пчела разлетится!

— Дуплянки долбить мы не станем, Лука Игнатьич, — усмехнулся Алексей. — Поставим пчелу по уму.

Он не стал городить архаичные бревна-борти, из которых мед приходится выламывать с гибелью расплода. Алексей зашел в сарай, отобрал десяток сухих сосновых дюймовых плах, распустил их лучковой пилой и принялся строгать.

За три часа на верстаке вырос первый в Белоречье рамочный улей: двухкорпусный ящик с отъемным дном, сетчатым поддоном для вентиляции, регулируемым летком и покатной крышей, крытой берестой. Внутрь корпуса Алексей вставил десять подвесных прямоугольных рамок с плечиками, натянув по диагонали тонкую проволоку. Марта и Василиса растопили на водяной бане прошлогодний воск, прижали к проволоке тонкие восковые пластины-вощины ребристым деревянным валиком — пчеле оставалось только тянуть соты вверх, не тратя силы на лепку с нуля.

К оврагу пошли втроем: Алексей, дед Лука и Лиска с берестяной роевней.

Рой висел на яблоневой ветке плотным, живым, шевелящимся темным комом, тихо гудящим на все лады. Алексей разжег дымарь сухими березовыми гнилушками, пустил пару мягких струй прохладного сизого дыма, подвел роевню снизу и одним резким, точным ударом ладони по ветке сбил гроздь внутрь.

Лиска захлопнула марлевый полог, затянув шнур. Ни одна пчела не успела пустить жало.

К вечеру рой высыпали на сходни перед летком нового улья, поставленного на сухом припеке у цветущего клеверного луга. Матка первой скользнула в узкую щель, и сотни рабочих пчел, подняв брюшки и трепеща крылышками, дружно потекли за ней в прохладное нутро домика.

Тайга, наблюдавшая за переселением с конька крыши лазарета, смешно водила ушами с черными кисточками вслед за гудящими насекомыми, с уважением поджимая лапы: кошачье чутье подсказало, что к этим полосатым летунам с когтями в брюхе лапой лезть не стоит.

Слава о лекарском крыле тем временем перешагнула границы Белоречья. Слух о том, что на смолокуровой заимке спасают скотину без ножа мясника и затягивают раны без заговоров, разнесли мужики с мельницы Панкрата и проезжие купцы из корчмы Богдана.

В начале сенокосного спада, когда пыль на старом тракте стояла столбом, у ворот усадьбы остановилась чужая телега. Из соседней деревни Дубки, что лежала за десять верст через гать, приехали двое: пожилой кряжистый мужик Фадей правил мерином, а в соломе на дощатом дне, заходясь в глухом бреду, лежал его младший брат Данила.

— Николаич! — закричал Фадей с порога, ломая шапку в руках. — Выручай, Христа ради! Брат помирает! Три дня назад на сенокосе вилами руку проткнул, а местная знахарка коровьим пометом рану залепила! Рука как бревно стала, огнем пышет, кузнец дубковский за топор брался — по локоть отсекать велел! А он плотник, чем семью кормить станет без руки?!

Алексей вышел на крыльцо, окинул взглядом больного и коротко бросил:

— В лазарет. На стол. Живо.

Марта легко, словно пуховую подушку, подхватила беспамятного парня под спину и колени, занесла в лазаретный покой и бережно уложила на вощеный березовый щит.

Картина открылась свирепая. Правое предплечье Данилы раздуло до лоснящегося багрового вала, кожа натянулась до треска, от кисти до подмышки тянулись синюшные полосы воспаленных лимфатических сосудов. В глубине, под плотной фасцией, пульсировала обширная флегмона — гнойный карман сдавил лучевую артерию, пальцы парня похолодели, начался отек кисти. Еще сутки —