Сельский лекарь - Данил Чернов

— Василиса, готовь поле, — спокойно, без суеты скомандовал Алексей, намыливая руки свежим дегтярным мылом под липовым умывальником. — Кипяченый раствор соли, ланцет, желобоватый зонд, костяные трубки для дренажа и спиртовой настой прополиса. Шевелись, помощница.

Девка с русой косой не растерялась. Учеба не прошла даром: Василиса зажгла спиртовку, прокалила лезвия в синем пламени, расставила глиняные чаши, разложила отбеленные холщовые салфетки. Лиска зафиксировала ноги и здоровую руку пациента сыромятными ремнями в боковых пазах стола, а Марта встала у изголовья, положив ладонь Даниле на лоб и тихо, мерно напевая свое успокаивающее:

— Му-у-у… Тише, парень, дома ты. Отойдет боль.

Алексей обложил воспаленную руку чистым полотном, пальцами нащупал край лучевой кости, обходя сосудисто-нервный пучок. Точным движением ланцета он рассек кожу и плотную сухожильную фасцию строго по линии мышечного футляра на глубину полувершка.

Ткани разошлись с влажным вздохом.

Из разреза под давлением брызнула густая, серо-зеленая масса с резким запахом распада. Василиса ловко подставила деревянный лоток, перехватывая сток, ни капли не попало мимо желоба в подвесное ведро.

Алексей завел в рану зонд, аккуратно расслоил спайки в межмышечном пространстве, выпустив остатки гноя из глубинного кармана у самой кости. Напряжение в тканях спало в ту же секунду — багровая кожа на предплечье Данилы обмякла, порозовела, пульс на запястье пробился ровным толчком.

— Держи трубку, Василиса, — Алексей через костяную канюлю обильно промыл полость горячим крепким соляным взваром ромашки, вымывая хлопья до чистой капли крови. Ввел перфорированный дренаж из вываренного льняного жгута, пропитанного дегтем и прополисом, чтобы края раны не слиплись раньше выхода сукровицы. — Накладывай повязку. В два слоя, рыхло, чтоб отток не пережать.

Василиса аккуратно, виток к витку, забинтовала руку Данилы, завязав надежный узел.

Парень на столе шумно, глубоко выдохнул. Мутный бред ушел из глаз, дыхание выровнялось, лицо покрылось спасительной испариной. Он открыл глаза, посмотрел на чистый потолок лазарета, потом на свою целую руку в белых бинтах и слабо прошептал:

— Жива… Рука на месте…

Фадей у двери опустился на колени прямо на чисто выскобленный порог, утирая слезы бородой:

— Николаич… Батюшка лекарь… Руку спас кормильцу! Что должен — всё отдам!

— Встань с колен, в лазарете не молятся, — Алексей снял холщовый фартук, смывая пот со лба. — Брата перенесем в жилой покой на нары. Три дня полежит у нас, пока дренаж не снимем и воспаление не спадет. Поить молоком, кормить мясным бульоном. А за труды отдашь мешок сушеной рыбы из Дубков да ведро гречихи на посев. По рукам?

— По рукам, Николаич! Десять мешков приволоку, до веку не забудем!

К вечеру в новом жилом покое на душистом матрасе из чабреца Данила сладко спал, укрытый овечьим тулупом.

А в старом пятистенке шел неспешный вечерний лад.

В погребе под присмотром Марты доходили первые сырные головы: спрессованные дубовым винтовым прессом из плотного творожного сгустка с сычужной закваской, они лежали на чистых еловых полках, подсыхая ровной желтой коркой.

Тайга соскочила с печи, подошла к лавке, где сидел Алексей, неслышно прыгнула к нему на колени, подмяла лапки и доверчиво ткнулась носом в его бороду. Ее острые ушки с черными кисточками прижались, короткий пятнистый хвост ласково обвился вокруг его запястья, а из груди вырвался такой оглушительный, бархатный кошачий рокот, что пламя свечи на столе чуть заметно заколыхалось. Алексей усмехнулся, опустил мозолистую ладонь ей на загривок, мягко почесывая шерстку за ушами.

Слева прижалась Лиска, положив лоб ему на плечо и победно щуря янтарные глаза. Из сеней вошла Марта — статная, благоухающая парным молоком и воском, поставила на стол миску с горячей кашей и с тихой любовью опустила ладонь на его широкую спину.

На третье утро после операции в новом покое наступил переломный час.

Алексей зашел в светлую палату, держа деревянный лоток с чистыми полотняными салфетками, пинцетом и пузырьком ромашкового масла. Данила сидел на краю липовых нар, свесив босые ноги. Лихорадочный румянец сошел с его лица, серые глаза смотрели ясно и живо. Отек на правом предплечье опал, кожа из синюшно-натянутой стала естественной, розоватой, собравшись в мелкие здоровые складки.

— Ну-ка, Василиса, надевай холщовый фартук, — негромко бросил Алексей через плечо. — Сама перевязку делать станешь. Я только руки подержу, коли огрех допустишь.

Русая ученица подобралась, намылила руки янтарным календуловым мылом до плотной пены, ополоснула в тазу и аккуратно срезала ножницами узлы повязки.

Пальцы у девки были чуткими. Она размотала холст, подцепила щипцами кончик льняного дегтярного фитиля и плавным движением потянула дренаж по оси разреза. Ткани отозвались тихим влажным хлюпом. Вслед за жгутом вышла капля чистой сукровицы — без следа гноя и дурного запаха. Дно раны затянулось ровной, зернистой розовой тканью здоровой грануляции.

— Гляди, Василиса, — Алексей указал кончиком зонда на края разреза. — Гнойный карман спался, мышцы схватились с надкостницей. Ставить новый дренаж — только лишний раз мясо тревожить. Промывай слабым соляным взваром, края мажь зверобойным воском, а на шов клади сухую ткань. Через седмицу парень топор в руку возьмет.

Василиса с величайшим старанием выполнила наказ, завязав на запястье плотный, аккуратный узел. Данила осторожно пошевелил пальцами: сухожилия скользили свободно, пальцы сжались в кулак без острой рези. Плотник шумно, счастливо выдохнул, задрав бороду к матице:

— Шевелятся… Господи помилуй, шевелятся пальцы-то! Николаич, век за тебя молиться стану!

К полудню со двора раздался скрип колес: Фадей пригнал телегу за братом. На крыльцо лазарета легли два тугих мешка с отборной речной сушеной рыбой — вялеными судаками и жирными лещами, пудовый куль гречихи на посев и увесистый брус копченого сала в дубовой кадке. Фадей бережно усадил Данилу на солому и, уезжая со двора, трижды поклонился усадьбе, обещая растрезвонить по всем Дубкам и Крутому Яру, что в Белоречье сидит лекарь, равного которому нет до самого столичного града.

После отъезда гостей закипело сырное дело в подполе.

За три недели Марта накопила три пуда отборного творожного сгустка: коровница соединяла утренний удой со сладким молоком козочки Белянки и заквашивала сычужным настоем из телячьего желудка в медном котле. Сгусток встал плотным, чистым пластом.

Алексей спустился в прохладный подпол деда Тихона, пахнущий известкой и сухим песком.

На массивном дубовом верстаке стоял винтовой деревянный пресс его собственной работы: две толстые липовые плахи, между которыми зажимались круглые перфорированные обечайки из березовой коры, и массивный ясеневый винт с воротком в три ладони.

Марта, статная и мягкая в своем рабочем сарафане, ловко перекладывала сырную массу в льняные мешки, отжимая остатки сыворотки сильными руками. Ее бархатные