Сельский лекарь - Данил Чернов

Голод в желудке отозвался громким урчанием.

Она свесила ноги с матицы, готовясь прыгнуть вниз на забинтованные лапы.

— Стоять, дуреха! — Алексей в два шага оказался под балкой, поднял руки и поймал ее прямо в воздухе.

Кошка вскрикнула, инстинктивно вцепившись пальцами в его плечи, но сорванные когти были спрятаны под повязками. Она оказалась гибкой и удивительно теплой.

Алексей удержал ее на руках, прижав к груди, и привычным движением почесал основание уха с черной кисточкой.

Девка судорожно зажмурилась, шея вытянулась, уши прижались к затылку, а из груди вырвался громкий рокот:

— Мр-р-р-р-а-а-у-у-у…

Она обмякла в его руках, уткнувшись носом в его ключицу, и короткий пятнистый хвост ласково завибрировал.

В дверях показалась Лиска с миской дымящегося бульона. Волчица остановилась на пороге, окинула взглядом повисшую на Алексее кошку и фыркнула:

— Гляди-ка, Алексей, у нас в доме белка завелась. По потолкам скачет, лапы не бережет.

Рыжая вскинула голову, прижала уши и зашипела на волчицу:

— Сама ты белка, псина серая! Я — Тайга! Из вольного клана Рысей!

— Тайга, значит, — Алексей опустил ее на лавку у окна. — Имя звучное. А шипеть в моем доме бросай, Тайга. Лиска тебя из расщелины вытаскивать помогала.

Кошка осеклась, перевела взгляд на волчицу, уши смущенно дрогнули. Она опустила глаза на свои перевязанные ладони:

— Спасибо… за бульон.

Лиска победно вздернула нос, поставила миску на стол:

— Ешь давай, Рысь вольная.

Тайга взяла ложку обеими руками и принялась жадно глотать горячий навар.

Марта внесла глиняную чашу со свежими сливками:

— Кушай, маленькая. Сил набирайся. Вон ребра как светятся.

Кошка покосилась на коровницу, потянула носом сладкий молочный дух, и ее глаза наполнились детской благодарностью:

— Вы… правда меня не выгоните? Я драться умею… Ночью стеречь могу… Мышей всех переловлю…

— Не выгоним, Тайга, — Алексей потрепал ее между ушей. — Живи. Лечись, сил набирайся. Работы летом на всех хватит. А пока сиди на лавке и заживай.

К началу лета, когда отцвела черемуха, деревенский быт предъявил лекарю новый счет.

У заимки остановились две телеги. Староста Корней и мельник Панкрат сгрузили на траву добрых три десятка рулонов бересты весенней заготовки.

— Принимай сырье, Николаич, — староста отер пот со лба. — К Петрову дню вся волость на сенокос выходит. Телег тридцать штук выкатывать надо, сбрую дубить, копыта скотине мазать. А дегтя в деревне — ни капли. Дед Тихон испокон веков на округу деготь гнал. Яма у тебя за баней стоит, казан на месте. Запускай курень, лекарь, через три дня за готовым дегтем приедем!

Алексей остался стоять посреди двора, глядя на гору бересты и на заросший земляной холм.

Теорию он помнил: сухая перегонка древесины, пиролиз бетулина без доступа кислорода. Береста тлеет, смолы вытапливаются, густые смолы стекают по трубе в приемник, газы уходят в отвод.

Но когда Алексей раскопал старую дегтярню, уверенность растаяла.

Это была сложная земляная система: коническая яма, выложенная плитняком, чугунная горловина, уходящая под наклоном в приямок, массивный железный колокол-казан в три обхвата и глиняные канавки со шлаком.

Ни термометров, ни задвижек.

— Набить кору в казан, замазать глиной, развести костер вокруг. Обычный закрытый нагрев, — решил Алексей.

Первая попытка обернулась катастрофой.

Алексей утрамбовал бересту в казан, опустил на горловину, залепил стык сырой глиной, навалил вокруг добрый воз сосновых поленьев и запалил кострище.

Первый час дрова трещали, от ямы шел пар.

А потом береста при нагреве выделила великое множество горючих газов, а глиняная замазка от неравномерного жара дала трещины.

Внутрь казана прорвался кислород.

Раздался глухой хлопок, от которого дрогнула земля.

Чугунный казан подпрыгнул, из всех щелей с ревом вырвалось багровое чадное пламя. Береста внутри мгновенно занялась верховым пожаром. Из нижнего желоба в ведро вместо дегтя выплеснулась кружка вонючей жижи с запахом жженого копытника и удушливой кислой гари, а следом повалил едкий дым.

Алексей бросился засыпать огонь землей, сбивая пламя заступой.

Через полчаса он стоял на краю развороченной ямы. Рубаха на плече сгорела, лицо, борода и руки покрылись слоем чернейшей копоти, в глазах стояли слезы от едкого чада. Береста сгорела дотла.

Лиска сидела на заборе, сдерживая смех: уши подрагивали, хвост метался. Тайга примостилась на коньке крыши нового лазарета, с кошачьим ехидством наблюдая за чумазым хозяином.

— Ну чего лыбитесь, хвостатые? — сплюнул Алексей, сверкнув белками глаз. — Я лекарь, а не пещерный смолокур!

Со стороны ручья раздался хохот.

Из кустов вышли Савва-охотник и кузнец Сидор.

Сидор оперся на черенок топора, хохоча во весь голос:

— Ой, держите меня!.. Николаич! Ты в преисподней чертей гонял? Чего морда чернее наковальни?!

Савва покачал головой, тронул носком поршня казан:

— Эх, Николаич… Кости ты правишь справно, а в лесном ремесле — дитя малое. Кто ж казан сосной палит? Сосна резкий жар дает, береста вспыхивает в момент! Смолокурне осиновый глухой жар нужен, без пламени!

Охотник спрыгнул в яму:

— Смотри сюда. Бересту нельзя плашмя кидать — ее в тугие конические трубки крутить надо, стоя ставить, комельками вниз, чтоб смоле стекать легче было. А замазку не чистой глиной делают, а с конским навозом пополам — навоз волокном спекается, трещин не дает.

Сидор скинул полушубок:

— А жар дерном регулируют! Сверху курень сырыми пластами дерна укрывают, травой внутрь. Пошел дым сизый — плавится деготь. Пошел дым белый, густой — глуши яму, землей закидывай, воздуха много пошло!

Алексей вытирал сажу со лба, чувствуя, как вся его ученая городская спесь слетает без следа. Мужики читали дыхание земли и цвет дыма так же тонко, как он читал пульс животного.

Вторую закладку делали втроем.

Скрутили бересту в трубки, плотно набили колокол, обмазали стыки смесью глины и навоза. Обложили курень сухой осиной, навалили пласты сочного речного дерна, оставив крошечные продухи снизу.

Запалили.

Под дерном задышал ровный глухой жар. Савва ладонью пробовал температуру земли, вовремя подсыпая песок в свищи, Сидор следил за цветом дыма из отдушин — он стал синевато-желтым, пахнущим сладким бальзамом.

Спустя три часа из нижней трубки в бочонок с густым бульканьем потекла первая струя.

Это был настоящий северный деготь: густой, черный с зеленым нефтяным отливом на солнце, пахнущий так ядрено, что вокруг мгновенно исчезли комары и слепни.

К вечеру на заимке стояли четыре полных ведра отборного дегтя.

Сидор и Савва ушли на запруду, унося свою долю.

Алексей сидел на крыльце новой бани, отмывая лицо щелоком.

Марта стояла рядом, держа чистый рушник, ласково оттирая остатки сажи за его ушами:

— Отмылся, хозяин. Снова белый. Деготь-то на славу вышел. Черный, густой.

Лиска подошла сзади, провела пушистым хвостом прямо по его