Сельский лекарь - Данил Чернов

Девушка вздрогнула от звука голоса. Бархатные уши повернулись к нему, ноздри расширились. Она тихо, жалобно промычала — утробно, как мычит корова, узнавшая шаги хозяина, и бессильно уронила голову ему на плечо.

— Потерпи, милая. Сейчас снимем.

Алексей достал топор. Примерился к железной дуге и выверенным ударом обуха разрубил дубовую накладку. Колодка лопнула и отвалилась в грязь. Великанша глубоко вздохнула, грудь ее высоко поднялась, расправляя легкие.

Затем он взялся за ногу. Рука легла на щиколотку:

— А теперь потерпи секунду.

Он аккуратно, строго по оси, сдернул ступню с ржавого зуба бороны. Девушка протяжно застонала, кисточка хвоста хлестнула по глине, но она не попыталась оттолкнуть его — только слезы покатились из карих глаз по щекам.

Она была налитой, мягкой и весьма увесистой — добрых пять с половиной пудов живого веса.

Алексей подхватил ее: одна ладонь легла под спину, удерживая разворот плеч, вторая — под мягкие бедра. Голова девушки запрокинулась, горячий лоб с надломанным рогом уперся ему в шею, а ухо прижалось к щеке.

От нее пахло парным молоком, клевером, болотной водой и жаром раны.

Он поднялся и понес ее через брод.

Лиска ждала в сенях с ножом в руке. Но когда в дверь вошел Алексей, неся на руках эту высокую, пышную коровницу, волчица застыла на пороге.

Пепельные уши Лиски встали торчком, шерсть на загривке инстинктивно приподнялась: хищник на миг учуял добычу — молочный дух травоядного. Но следом волчий глаз подметил кровь на ступне, сломанный рог и сбитые запястья.

— Матушка степь… — прошептала Лиска, опуская нож. — Коровница… Из южных стойбищ ушла.

— Дверь прикрой, дует! — бросил Алексей. — Воду в умывальнике открывай! Тряпицы чистые, нож и деготь на полку!

Он подошел к смотровому столу и опустил беглянку на березовые доски.

Стол принял вес без единого скрипа: дубовые ножки встали монолитно, желоб лег вдоль бедра, готовый принять грязную воду.

Коровница лежала на вощеном дереве, сипло дыша. Ее грузная грудь вздымалась, карие глаза следили за огнем. Она промычала в потолок, слизнула соленую слезинку с губы и затихла, чувствуя, как тепло окутывает тело.

— Ну вот и ладно, буренка, — Алексей закатал рукава, открывая клапан теплой воды над липовой раковиной. — Домой ты пришла. Сейчас промоем лапу, рог запечатаем, и будешь как новенькая. Лиска, мыло держи! Начинаем.

Утро десятого дня встретило заимку морозным солнцем.

Иней на ветках дубов вспыхнул искрами, а из трубы поднимался столб березового дыма. В избе стояло сухое тепло. Завалинка держала мороз, конвекция разносила жар ровно.

Марта проснулась рано. Она лежала на нарах у печной стены и кротко жевала сушеную яблочную дольку.

Отек на левой ступне после дренажа с прополисом и дегтем опал, сменившись розоватой припухлостью, а запечатанный воском рог больше не кровил. Бархатные уши чутко подрагивали, хвост покоился на одеяле.

На столе в квашне подходило тесто из той самой пшеничной крупчатки, что дал Панкрат. Опара пузырилась, сладко дышала хмельным духом.

Лиска крутилась у печи, но костыль откровенно мешал: перекладина терла подмышку, рукоять стучала о край лавки. Девка сердито дергала ухом, косясь на палку.

— Брось ухват, — Алексей подошел к нарам, придвинул табурет. — Садись, серянка.

Лиска опустилась на край настила, вытянув правую ногу. Берестяной лубок истрепался, ремешки ослабли.

— Болит?

— Не болит, — мотнула она головой. — Чешется только. Будто муравьи ползают. И пятка горячая.

— «Муравьи» — это сосуды прорастают, — Алексей подсек лезвием путы и принялся разматывать холст.

Берестяные дощечки со стуком упали на пол. Следом сошла льняная лента.

Рубцы от зубьев капкана затянулись плотными розовыми валиками без следа гноя. Отек сошел: голень стала сухой, жилистой, покрытой пепельной шерсткой.

Алексей опустил ладони на место перелома. Большие пальцы легли на среднюю треть кости. Он начал с нарастающей силой продавливать ткани, проверяя кость на изгиб.

Лиска сидела замерев, вцепившись в подол рубахи.

Никакого люфта. Никакого хруста.

Там, где капкан раздробил кость, прощупывалась твердая, как гранит, веретенообразная костная мозоль. Бешеная живучесть хищника, наваристый костный студень и жар печи сделали свое дело: мозоль успела окостенеть и встать замком.

Алексей поднял глаза:

— Ну что, Лиска… Хватит на трех лапах скакать.

Она растерянно моргнула:

— Как… хватит?

— А вот так, — он взял березовый костыль, выставил в сени и прислонил к стене. Вернулся, протянув ладони: — Вставай на обе ноги.

Лиска побелела. Уши прижались к затылку, хвост подобрался под бедро. Память о боли держала крепко.

— Я… сломаю, Алексей… Она тонкая…

— Не сломаешь, — голос Алексея прозвучал мягко, но с несокрушимой силой костоправа. — Я эту кость своими руками собирал. Там мозоль в два пальца, обухом не перешибешь. Не веришь кости — верь моим рукам. Вставай, я держу.

Он взял ее за худые ладони, сомкнув пальцы на запястьях.

Лиска судорожно вздохнула. Медленно спустила правую ногу с нар.

Босые пальцы коснулись теплой плахи. Кожа отвыкла от опоры, вверх прокатилась горячая волна иголочек.

— Опирайся. Переноси вес понемногу.

Она зажмурилась, стиснула зубы… и перенесла часть веса на правую пятку.

Ничего не хрустнуло. Кость держала монолитно. Мышцы задрожали, натянулись сухожилия, но острой боли не было — лишь глухая ломота застоявшихся волокон.

Лиска открыла глаза:

— Держит?..

— А куда денется. Выпрямляй спину. Вставай во весь рост.

Она подалась вперед, распрямила колени и поднялась. Встала прямо на обе ноги. Хвост метнулся в сторону, ловя равновесие.

Она стояла посреди горницы сама, чувствуя подошвами доски пола.

— А теперь шагай ко мне.

Лиска оторвала левую ногу, сделала шаг. Потом осторожно вынесла правую и наступила на пятку. Кость отозвалась упругостью. Шаг. Еще шаг.

Она дошла до середины горницы, покрутила щиколоткой — и вдруг издала звонкий визг:

— Я иду! Алексей, гляди! Сама!

Она сделала три быстрых шага и врезалась лицом ему в грудь, обхватив руками за пояс. Уткнулась носом в рубаху, а хвост за спиной начал с ликующей силой колотить по ножкам стола. Из горла рвалось счастливое урчание.

С нар послышалось тихое:

— Му-у-у…

Марта смотрела на них со своего ложа, широко раскрыв влажные карие глаза. Бархатные уши радостно трепетали, на губах играла тихая улыбка.

— Ну-ну, скакунья, тише, — Алексей усмехнулся, опустив увесистую ладонь ей на затылок. — Рано еще плясать. Бегать и прыгать с печи пока запрещаю.

Он посадил ее на лавку. Достал полосу мягкой сыромятины, вымочил в отваре трав и ловко обернул голеностоп в три оборота, зафиксировав ремешками:

— Кость цела, но связки слабые. Бандаж будет держать сустав. До вечера ходи по избе, разминай ногу.

— Всё по избе переделаю! — Лиска вскочила, пружиня на ступнях. Глаза сияли ярко.

Она легко