Сельский лекарь - Данил Чернов

— Ты, Николаич, вот что уразумей. Народ к тебе потянется, добро помнят. Но есть у нас один хмырь… Мельник Панкрат. Ты у старосты ячмень взял? Взял. А молоть куда пойдешь? К Панкрату на запруду. А Панкрат — жук тертый, за помол дерет три шкуры, да еще и злится на тебя: мол, пришлый лекарь смуту наводит, староста под него лег, кузнец пляшет…

— И что Панкрат? — Алексей скрестил руки на груди.

— А то, что у него вчерась главный тягловый вол копыто о камень расколол вдоль, до самого венчика. Стоит скотина в стойле, ревет, жернов крутить некому, помол встал, мужики у запруды бранятся! Панкрат от жадности зубами скрипит, к тебе идти гордость не велит, а вола резать — тридцать серебряков в омут спустить! Так что жди, Николаич. Либо сам приползет, либо мельницу запрет из вредности.

— Пусть приходит, — усмехнулся Алексей. — Копыто стянем, рог срастим. А за помол я с него свою долю спрошу.

— Ай молодец! — дед Лука крякнул, подхватил опустевшую тачку и почти бегом, победно помахивая клюкой, покатил по тропе в сторону села.

Алексей занес увесистый кувшин с медом и воск в избу, поставил на лавку. Лиска подскочила на костыле, принюхалась к туеску с прополисом, сморщив нос:

— Пахнет… смолой и цветами. Крепко.

— Это уза пчелиная, серянка, — Алексей щелкнул ее по уху. — Лучшее средство от скрытой гнили и заразы. Спиртовую настойку сделаем и мазь для твоей голени. Ну что, доставай мешок ячменя из ларя. Пора собираться на мельницу. Поглядим, что там за Панкрат такой суровый сидит на запруде.

Едва за дедом Лукой закрылась калитка, Алексей повернулся к горнице и замер на пороге, уперев руки в бока.

Взгляд его упал на широкий лиственничный стол посреди избы.

На этом самом столе несколько дней назад лежала Лиска с развороченной в капкане ногой, по этим доскам текла сукровица и деготь. На этом же столе вскрывали абсцесс кобелю Сидора. А десять минут назад на него ложился дед Лука в засаленной овчинной безрукавке. И за этим же самым столом они с Лиской каждый вечер преломляли хлеб и хлебали похлебку.

Лиска подошла к столу с мокрой тряпицей, собираясь протереть плахи, но Алексей решительно шагнул вперед и перехватил ее руку:

— Стой. Не три.

Девка удивленно моргнула янтарными глазами, пепельные уши вопросительно качнулись:

— Помыть же надо… Дед со спины труху натряс, да мазь осталась.

— Тьфу, зараза, — в сердцах сплюнул Алексей, покачав головой. — Сам людей чистоте учу, а живем как свиньи в закутке! Это стол хлебный, Лиска. Обеденный. За ним есть положено, а не гнойные раны ковырять. Сто раз доску щелоком мой — все равно зараза в микротрещины дерева въестся. Не хватало нам еще трупный яд в кашу занести.

— А где же… людей лечить? — растерялась она. — Не на полу же деда мять.

— На особом столе. Лекарском. Прямо сейчас и сладим, пока день не ушел.

Алексей развернулся и решительно зашагал в сени.

Усадьба Тихона была просторной, а после того как встала завалинка и закрылась тесовая каморка уборной, широкий простенок в передней части сеней, прямо у окна на юг, оставался совершенно пустым. Там было светло, сухо и стоял новенький умывальник со сливом на улицу. Лучшего места под приемный покой и чистовую лекарскую в деревенских условиях придумать было невозможно: грязь и кровь с пациентов не попадут в жилую избу, а сток — вот он, под рукой.

— Лиска, костыль держи, марш за мной в сарай, — скомандовал он. — Будешь инструмент и плахи отбирать.

В сарае Алексей подошел к старому кованому ларю смолокура. Покойный Тихон рубил срубы и собирал бочки под деготь, а в таком деле без буравов никуда. Алексей откинул крышку и достал связку кованых буравов-напарий разного калибра.

Каждое напарье представляло собой стальной стержень в локоть длиной. На конце хищно блестело ложечное лезвие с маленьким центрирующим винтовым острием — оно само вгрызалось в волокна, утягивая сталь вглубь и выбрасывая стружку по желобу. В верхнее ушко стержня наглухо, на горячую посадку, был вогнан поперечный вороток из сухого ясеня в две ладони шириной.

Для столешницы в дальнем углу сарая отыскались три березовые плахи четырехвершковой толщины, вылежавшиеся под навесом десяток лет. Дерево звенело под ударом обуха как литой колокол — ни гнили, ни трещин.

Алексей занес плахи в сени, закрепил на козлах и взялся за рубанок.

Работа пошла с яростной точностью. Рубанок снимал тонкую белую стружку, выравнивая плоскость в идеальный горизонт. Ножки для стола Алексей вытесал из толстого дубового бруса — монолитные, пятивершковой толщины, и намертво связал их внизу продольными царгами на сквозных шипах с клиньями. Такой стол не шелохнется, даже если на него завалить полутонного быка.

По всему периметру березового щита узким полукруглым долотом Алексей выбрал ровный желоб в палец шириной, с уклоном к нижнему углу — для стока сукровицы и промывной воды.

Затем настала очередь сверления.

Первым делом Алексей взял широкое напарье. Приставил винтовой кончик точно в угол желоба, уперся животом через сложенный войлочный лоскут в поперечный вороток и обеими руками, навалившись всем весом крепкого тела, провернул рукоять.

Сталь с сухим, натужным визгом вгрызлась в березовый торец.

Винтовой носик потянул лезвие внутрь. Алексей размеренно, с глухим выдохом на каждом полуобороте, крутил вороток. Из-под режущей кромки тугими спиралями полезла крупная стружка, пахнущая березовым соком. Спустя три минуты силовой работы перо с хрустом пробило плаху насквозь. В отверстие Алексей плотно забил медную сливную трубку, а снизу приладил кованый крюк под ведро.

Следом пошли пазы под фиксаторы.

По бокам стола требовалось сделать шесть каналов под сыромятные ремни — чтобы намертво вязать лапы буйного зверя или бьющегося в судорогах человека. Дуб был куда злее березы: каменный, заставлявший звенеть даже закаленную сталь.

Алексей сменил инструмент на полудюймовое напарье. Наметил точки шилом. Встал сбоку, навалился грудью на ясеневый черенок и пошел выкручивать обороты. Мышцы на широкой спине натянулись канатами, пот катился по вискам, капая на верстак. Кованое перо со скрежетом резало годовые кольца дуба, стружка выходила мелкая, пахучая, темно-коричневая.

Двадцать минут непрерывной, изнурительной натуги — и шесть ровных сквозных отверстий под палец толщиной были готовы. Алексей продул каналы, смахнул опилки и снял фаски круглым рашпилем, чтобы ремни не перетирались об острые края.

Финал работы был чисто лекарским.

Алексей растопил на шестке кусок свежего воска, что принес дед Лука, смешал пополам со льняным маслом. Зачерпнул горячую пахучую смесь на войлочный лоскут