Сельский лекарь - Данил Чернов

в мороз вожак и стая спали вместе. Они сбивались в плотный живой клубок, грея друг друга дыханием, пряча носы в густую шерсть сородичей. Тот, кто оставался один на краю логовища — замерзал до рассвета.

А здесь… Ее вожак. Человек, который вырвал ее лапу из капкана, накормил горячим мясом, дал имя и защитил перед старейшиной — спал один на узкой холодной лавке у сквозящего окна. А она нежилась на широких, набитых сухим сеном нарах у теплой печной стены.

Это шло против стайного чина.

Лиска тихонько приподнялась на локтях. Перебитая голень в берестяном лубке отозвалась тупой ломотой на смену погоды, но кость держалась мертво. Брать костыль она не стала — дерево застучит по полу, разбудит его.

Она осторожно спустила здоровую ногу на доски. Холод обжег ступню. Закусив губу и удерживая равновесие руками, Лиска сползла с нар на четвереньки.

Опираясь на колени и здоровую лапу, держа перевязанную голень на весу, она бесшумно поползла через темную горницу.

Сквозняк холодил голые плечи под полотном рубахи, но она упрямо двигалась вперед, ориентируясь на мерный звук его дыхания и густой запах дыма, дегтя и мыла.

Залезть к нему на лавку она не смела. Она добралась до угла стола, нащупала на полу старую овечью шкурку, которую Алексей бросал под ноги, подобрала ее под себя и свернулась калачиком прямо на досках, в полувершке от свисающей руки лекаря.

Поджала лапы под грудь, обвила хвостом озябшие пальцы и осторожно, едва дыша, ткнулась мокрым холодным носом в его огрубевшую ладонь.

Почувствовав тепло его кожи, Лиска облегченно выдохнула и закрыла глаза. Вожак был рядом. Очаг был под защитой.

Алексей проснулся около трех часов ночи.

Привычка сельского фельдшера, спавшего урывками между вызовами, сработала мгновенно: мозг зафиксировал чужое прикосновение. Он не дернулся — просто открыл глаза в темноту, вслушиваясь в тишину избы.

Пальцы правой руки упирались во что-то шелковистое, теплое, подрагивающее от мелкой дрожи.

Алексей свесил голову с лавки. В сером свете от окна он разглядел худенькую фигурку на шкурке. Пепельные уши Лиски были прижаты, кончик хвоста прикрывал нос, а сама она мелко дрожала от сквозняка, но не уходила, упрямо прижимаясь лбом к его пальцам.

— Мать честная… — пробормотал Алексей едва слышным басом. — Ты чего удумала, дуреха?

Лиска вздрогнула, вскинула голову. Янтарные глаза блеснули виноватым испугом:

— Я… тихо… я не мешаю, Алексей. Не гони.

— Не мешает она, — Алексей сел на лавке, опустил босые ноги на пол и тут же почувствовал, как стынут пальцы. — Ты с ума сошла, волчья морда? На полу сквозняк в палец толщиной! Застудишь надкостницу — я тебя потом до лета на ноги не поставлю!

— Там… холодно, — шепотом выдавила она. Зубы мелко выстукивали дробь. — Одной… в стае так нельзя. Вожак на ветру мерзнет, а я на сене?.. Не могу я там одна, Алексей. Душа воет.

Алексей посмотрел на ее озябшие пальцы, на торчащие ключицы, на глухую, нерассуждающую преданность в ее глазах — и вся напускная строгость слетела с него в один миг.

Он натужно выдохнул, покачал головой:

— Стая, говоришь… Эх, горе ты мое лесное.

Он наклонился, подхватил ее под мышки и под колени, одним слитным движением оторвав от холодного пола. Лиска пискнула от неожиданности, инстинктивно обхватив его за шею тонкими руками. Она была легкой, как охапка сухого хвороста, и холодной, словно сосулька.

Алексей в три шага пересек избу, подошел к нарам у печи и опустил ее на душистое, теплое сено.

— Лежи, — велел он.

Лиска сжалась в комок, ожидая, что он развернется и уйдет обратно к своему окну.

Но Алексей скинул кафтан, подхватил войлочную кошму с лавки, бросил ее поверх сена, чтобы нары стали еще мягче, и полез следом.

Места у деда Тихона хватало с запасом — на этих нарах свободно улеглись бы трое здоровых мужиков. Алексей лег с краю, надежно отсекая своим корпусом сквозняк от горницы, потянул широкий овчинный тулуп, укрывая обоих до подбородка, и завел руку под голову.

— Всё, — глухо бросил он в темноту, глядя в беленый бок печи. — Никаких полов. Замерзнем оба — кто свиней старосте лечить станет? Спи давай.

Лиска замерла под плотным овчинным тулупом, боясь шелохнуться. Она лежала спиной к нему, чувствуя, как от его широкой груди исходит сухое печное тепло.

Прошла минута. Другая.

Потом она несмело, сантиметр за сантиметром, подалась назад. Прижалась худыми лопатками к его ребрам, подтянула здоровую лапу к животу, а пушистый пепельный хвост плавно лег поверх его бедра, согревая своим мехом.

Из ее горла вырвался прерывистый вздох облегчения, перешедший в низкий, ровный, вибрирующий рокот. Это была волчья песнь покоя — тихая дрожь связок, рождающаяся только тогда, когда стая в сборе, пещера закрыта, а у входа спит вожак.

Алексей почувствовал, как обмякли ее напряженные мышцы. Он положил увесистую ладонь ей на плечо, придержав, чтобы не скатилась на край:

— Спи, серянка. Завтра снег разгребать.

Глава 5

Утро встретило их тусклым, сизым светом, пробивавшимся сквозь пузырчатые оконные стекла, по краям которых намерз тонкий кружевной узор.

Под овчинным тулупом на широких нарах было жарко, сухо и сонно.

Алексей проснулся первым, но шевелиться не спешил: Лиска за ночь прижалась к нему всем телом, подтянув колени к животу. Пепельные уши ее безмятежно лежали на затылке, одна худая рука с темными когтями собственнически покоилась на его широкой груди, а пушистый хвост обвивал щиколотку плотным согревающим жгутом. Девка спала так глубоко и сладко, как спят только в детстве, уткнувшись острым носом в его плечо и тихо, размеренно посапывая во сне.

Он осторожно, стараясь не потревожить зверя, переложил ее руку на край сена и сел.

Холод в горнице стоял бодрящий. Доски пола, едва он коснулся их босыми пятками, обожгли ступни студеной сыростью: ледяная крупа, сыпавшая всю ночь, сделала свое дело.

— Нет, серянка, так дело не пойдет, — шепотом пробормотал Алексей себе под нос, натягивая шерстяные носки и суконные штаны. — Застуженные почки и прострел в пояснице нам в лазарете ни к чему. Будем жилье до ума доводить.

Выйдя на крыльцо, он шумно втянул морозный воздух.

Двор припорошило первым осенним зазимком: тонкий, в палец толщиной, слой мокрой крупы и липкого снега укрыл пожелтевшую траву, тын и поленницу. На ветках дубов висели прозрачные ледяные капли. В воздухе стояла та особенная, хрустальная тишина, когда каждый звук — перестук дятла, плеск ручья — разносится на полверсты.

Первым делом Алексей взял березовую метлу и дочиста соскреб