Сельский лекарь - Данил Чернов

Алексей стоял посреди двора, задрав голову и прищурившись на северный скат крыши.

Тот временный латочный ремонт конька, что он сделал в первый день, спас бы от короткого летнего дождика, но перед настоящей осенней распутицей это была чистая фальшивка. Две стропильные ноги над сенями подгнили у самого комля, в месте врубки в верхний венец: дерево там просело, и на скате образовалось пологое корыто. Первый же пудовый пласт сырого мокрого снега проломит эту труху внутрь, и тогда плакали и печь, и сухой мох, и весь лекарский покой.

Одному выставить новые стропила из сырой лиственницы и натянуть коньковую слегу было не под силу даже медведю: бревно длиной в четыре сажени надо не просто поднять на высоту двух человеческих ростов, его надо удержать на покатах, пока второй человек забивает кованые скобы и расклинивает пазы. Нужен был напарник. И не заморыш какой-нибудь, а мужик с каменным хребтом.

— Лиска, — Алексей заглянул в горницу, где девка при свете лучины старательно нарезала тонкими полосками выстиранное полотно на свежие бинты. — Я до кузницы сбегаю. Скоро стемнеет, засов за мной опусти.

— До кузницы? — Лиска подняла голову, пепельные уши дернулись. В янтарных глазах уже не было паники, только деловой интерес. — За гвоздями?

— За Сидором, — усмехнулся Алексей. — Крышу до первых дождей перебрать надо, а у меня рук всего две. Одному стропильное бревно не вскинуть.

— Он… придет? — спросила она, несмело огладив край сарафана. Чужих людей она всё еще дичилась.

— Придет, куда денется. Я его жеребцу копыто спас, теперь его очередь спину гнуть. Сиди, дверь держи.

Алексей припустил по подмерзающей тропе быстрым, размашистым шагом.

В кузнице на окраине Белоречья работа уже затихала. В полумраке жарко тлел горн, плюясь багровыми искрами в закопченный вытяжной колпак. Сидор, мокрый от пота, в одном кожаном фартуке поверх широких штанов, сидел на дубовой колоде у наковальни и не спеша пил квас из массивного деревянного жбана.

Буян, лежавший у его ног, вскочил первым: радостно взвизгнул, застучал хвостом по куче окалины и сунулся мокрым носом прямо в ладонь Алексея.

— О, Николаич! — кузнец отер усы рукавом, поставил жбан на наковальню. — Заходи, гостем будешь. Квас ядреный, с хреном и мятой, баба моя ставила. Хлебнешь?

— Не откажусь, — Алексей принял жбан, сделал три долгих глотка. Квас обжег горло хмельной прохладой, вышибая слезу. — Доброе питье. Но я к тебе по делу, кузнец.

— Выкладывай. Коли железо погнуть — так горн еще не остыл.

— Не железо. Дерево. Крышу на заимке надо скидывать по северному скату. Стропила сгнили напрочь, слегу повело. Завтра-послезавтра дожди зарядят, зальет избу к лешему. Мне напарник нужен на целый день. Одному лиственничную плаху на конек не завести.

Сидор даже не задумался. Он крякнул, поднялся на ноги во весь свой саженный рост, так что макушкой едва не задел закопченные матицы потолка, и с размаху опустил пудовую лапищу на плечо Алексея:

— Сказано — сделано, Николаич! Ты моего Буяна от могилы отвел, Ворона на ход поставил, а я тебе за стропило откажу? Да меня бабы в деревне со стыда с кашей сожрут! Завтра на зорьке буду у тебя. Возьму два колуна широких, ворот ручной с конопляным канатом и скоб стропильных добрый пук. Сладим крышу, простоит еще полста лет!

— Сговорились, — Алексей пожал дубленую руку кузнеца. — За мной — стол. Голодным работать не дам.

Вернувшись на хутор, Алексей первым делом затеял хозяйственную подготовку.

Плотницкая работа на ветру выматывает жилы досуха: два мужика за день перетаскают целые возы сырого леса, и пустой кашей тут не отделаешься — мужику нужно густое, горячее варево с добрым куском сала, чтобы мышцы не сводило от холода.

— Лиска, бросай холсты, — скомандовал Алексей, сбрасывая кафтан. — Завтра кузнец придет на весь день. Нам его кормить надо так, чтоб ложка в миске стояла.

Лиска проворно соскочила с нар, пристроив березовый костыль под мышку. В ее глазах блеснул азартный, хозяйский огонек:

— Мясо?

— Мясо. Доставай из подпола тот кусок свиного окорока, что староста дал. Репу чисть, луку три головки крупно поруби. И чугун самый большой оттирай песком, ведерный. Будем варить густую похлебку с ячменем, чтоб к полудню разварилась в кисель.

Работа закипела. Лиска, орудуя ножом на удивление ловко, крошила плотную репу ровными брусками, чистила лук, смешно щурясь и фыркая, когда едкий сок бил в чуткий нос. Алексей нарубил топором мерзлое мясо вместе с хрящами и мозговой костью, опустил в чугун, залил студеной колодезной водой и задвинул в печь, обложив березовыми плашками.

К полуночи по избе поплыл такой плотный дух томленого свиного навара с ячменем и печеным луком, что за забором в ельнике тоскливо тявкнула какая-то дикая лисица.

Рассвет едва забрезжил серым светом над дубравой, а на тропе уже заскрипели грузные шаги.

Сидор явился без опоздания. На широком плече он нес связку плотницких топоров, массивный ручной ворот с барабаном и бухту толстого каната в палец толщиной.

— Здорово, хозяева! — громыхнул кузнец с порога, вваливаясь в сени.

Лиска, стоявшая у шестка с ухватом, от неожиданности вздрогнула, уши мгновенно прижались к голове, а хвост под сарафаном нервно хлестнул по щиколотке. Но она не убежала: упрямо выпрямила спину, опираясь на костыль, и встретила взгляд гиганта прямым взором.

Сидор замер на пороге, оглядел девку с ног до головы: чистое льняное платье, аккуратно забинтованная берестяным лубком лапа, пепельные уши, торчащие из расчесанных волос. Ноздри кузнеца дрогнули, втягивая сытный запах мясной похлебки.

— Здорово, девица, — кузнец степенно склонил голову, сняв шапку. — Слыхал я про тебя от Матрёны. Справно пацану занозу вынула. Деревня теперь гудит: говорят, у Николаича помощница с волчьим умом и золотыми руками объявилась.

Лиска густо покраснела до самых кончиков ушей, опустила глаза в пол, но кончик ее хвоста несмело, смущенно вильнул.

— Хватит лясы точить, — Алексей вышел из горницы, затягивая сыромятный пояс. — Чайку с сухарями наскоро хлебнем — и наверх. Пока дождь не брызнул.

Работа началась без раскачки.

Первым делом содрали старую гнилую дранку над сенями. Дерево под руками Сидора с треском ломалось, обнажая потемневшие от сорокалетних дождей стропила. Алексей орудовал ломиком, выдергивая кованые, заржавевшие гвозди.

Два стропильных бревна оказались черными, источенными короедом и сыростью — они держались только на честном слове.

— Держи стропило, Сидор! — крикнул Алексей, сидя на верхнем венце сруба. — Срубаю шип!

Кузнец навалился могучей грудью на подгнившее бревно, удерживая его от падения внутрь избы, пока Алексей точными ударами топора перерубал удерживающий замок. Бревно с глухим