Сельский лекарь - Данил Чернов

Алексей растопил печь березовыми плашками. Лиска проковыляла на костыле в сени: зашла в рубленую каморку, щелкнула вертушкой, а через пять минут вернулась к шестку — умылась теплой водой над липовой раковиной, слушая, как мыльная пена с хлюпом улетает сквозь стену в канаву. На щеках играл румянец, пепельные уши стояли чутко, а шерсть на хвосте блестела чистым серебром.

— Ну что, работница, — Алексей выставил на стол миски с горячей ячменной кашей на шкварках. — Завтракай. Сегодня репу в подполе перебрать надо, да за дровами в бор выбраться, пока колею не развезло.

Лиска зачерпнула каши, но едва поднесла ко рту, как уши ее дернулись в сторону тракта. Ноздри затрепетали:

— Человек идет, — тихо сказала она. — Старый. Хромает сильно, палкой о камни бьет. И колесо скрипит. Одно.

Алексей выглянул в окно.

Через мостки у ручья, натужно опираясь на корявую ясеневку, ковылял старик. Был он худ, согнут в пояснице в три погибели, в холщовой рубахе с бурыми пятнами воска и овчинной безрукавке шерстью внутрь. На голове сидела шляпа из конского волоса с сеткой на затылке. Перед собой дед толкал деревянную тачку с берестяным туесом и пузатым кувшином.

— Пасечник, — признал Алексей. — Дед Лука с пустоши. Сиди, Лиска, не прячься. Горох возьми.

Калитка скрипнула. Тачка уперлась в ступень крыльца, и со двора донесся надсадный старческий кашель:

— Ох-хо-хо… грехи тяжкие… Николаич! Дома ты, аль в лесу траву дерешь?

Алексей вышел на крыльцо:

— Дома, дедушка. Заходи в избу, не стой на ветру.

Старик с трудом разогнул поясницу, упершись кулаком в крестец, и вскинул выцветшие васильковые глаза. Лицо деда было бурым, иссушенным, как боровик, и покрытым мелкими шрамами от пчелиных жал. Пахло от него не навозом, а густым духом прополиса, сушеной мелиссы и старого воска.

— Не лекарь ты, парень, а язва, — прошамкал дед Лука, с трудом поднимаясь по ступеням. — К тебе пока дойдешь — душу отдашь. Старосте ты борова спас, Сидору коня сладил, а старого человека ждешь, чтоб сам приполз?

— Так я ж не знал, что у тебя болит, Лука Игнатьич, — Алексей придержал старика за локоть, помогая перешагнуть порог. — Проходи к печи, грейся.

В горнице старик вперил взгляд в Лиску. Девка сидела у окна, перебирая горох, костыль стоял у стены. Уши ее чуть шевельнулись, но взгляда она не отвела, вежливо склонив голову.

Дед Лука потянул носом воздух, пожевал деснами:

— Ишь ты… Значит, правду бабы болтали. Волчья порода. Смирная сидит, чистая. А говорили — людоедка. Тьфу на них, сорок пустомельных. Здорово, девица.

— Здоровья вам, дедушка Лука, — ровно отозвалась Лиска, прижав уши в знак почтения к сединам.

— Ну вот и ладно, — старик грузно опустился на лавку у стола, вытянув правую ногу. — Поясница, Николаич. Сил нет. Три недели ломит: от крестца через ягодицу и в самую пятку стреляет, будто каленым гвоздем крутят. Бабка Акулина спину лопухом с навозом парила — чуть шкуру не сожгла, а толку ни на вершок! Помоги, парень. Слыхал я, руки у тебя не пустые.

Алексей усмехнулся:

— Лопух с навозом — средство крепкое, дед. Только не от защемления нерва. Вставай, рубаху задирай, ложись на живот на стол.

— На стол?! На столе только покойников кладут!

— На лавке я до твоих позвонков не доберусь, — строго отрезал Алексей. — Ложись, говорю. Не хоронить тебя стану, а спину править.

Старик покряхтел, но подчинился: снял безрукавку, задрал холст и грузно лег на выскобленные дубовые доски, уткнувшись бородой в рушник.

Спина у пасечника была сухая, жилистая. Алексей опустил ладони на поясницу. Длинные мышцы вдоль хребта справа вздулись плотным каменным валиком — жестокий мышечный спазм сковал поясничный отдел, намертво защемив нервный корешок.

— Ну-ка, Лиска, неси мазь на сале и воске. И ковш теплой воды.

Девка проворно принесла глиняную плошку с темным изумрудным снадобьем.

Алексей зачерпнул щедрый комок, растер между ладонями и положил руки на поясницу старика:

— Держись за доски, дед. Сейчас больно будет, потом отпустит.

Он начал с глубокого силового разминания. Пальцы двигались размеренно, мощно, продавливая окаменевшие фасции.

Дед Лука зашипел сквозь десны, вцепился в плаху:

— Ой, матушка… ломает… кости трещат!..

— Дыши глубже, дед. Выдыхай в дерево, — монотонно приговаривал Алексей, прогревая заскорузлые ткани.

Мазь плавилась, отдавая в кожу смолистый жар. Когда мышцы вокруг позвонков налились багровым приливом крови и размякли, Алексей уперся основанием правой ладони в крестец, а левой зафиксировал грудной отдел:

— Выдохни, Лука. Полный выдох!

Старик шумно выдохнул — и в этот миг Алексей сделал короткое тракционное движение вдоль оси позвоночника с легким винтовым доворотом.

В тишине горницы раздался сухой, сочный щелчок — словно спелый орех раскололи щипцами. Межпозвонковый сустав встал на место, высвобождая сжатый нерв.

Дед Лука замер, выпучив глаза в дубовую доску… и внезапно тонко, протяжно всхлипнул.

— Живой? — Алексей вытер руки рушником.

Старик полежал, боясь шевельнуться, потом осторожно повел правой ногой. Согнул колено. По лицу его медленно разлилось ошеломленное недоумение.

— Не… не стреляет… — прошептал он, прислушиваясь к пояснице. — Тянет… но не жжет! Гвоздь вынули!

Он сполз со стола, встал на ноги, перенес вес на пятку — и выпрямился во весь рост! Плечи расправились. Старик сделал три широких шага, топнул о половицу и вдруг по-молодецки гикнул:

— Стою! Мать честная, стою ровно! Три недели согнутый ходил, а он двумя руками нажал — и кость на место встала!

Лиска у окна тихонько фыркнула в кулак, пепельные уши весело дернулись.

— Стой-то стой, да не пляши, — осадил Алексей. — Три дня пудовых грузов не поднимать, на сквозняке мокрой спиной не сидеть. Мазью на ночь растирать и платком обвязываться. Завтра еще раз придешь, мышцы до конца разомну.

Дед Лука схватил Алексея за рукав обеими руками:

— Николаич! Золотой ты человек! А ну пойдем к тачке!

Они вышли на крыльцо. Старик сдернул холстину:

— Забирай, лекарь!

На дне тачки стоял увесистый глиняный кувшин в добрых полведра, залитый по горлышку воском. Рядом лежал темно-янтарный брус чистого воска в полпуда весом и два плотных берестяных туеска, пахнущих пряно и густо.

— Тут мед вересковый, поздний, густой — ложка не провернется! — затараторил пасечник. — А в туесах — уза пчелиная, прополис чистейший! От любой язвы, от гнилого зуба, от нутряной рези первейшее средство! Забирай всё, Николаич! Мне для тебя ничего не жалко!

Алексей бережно взял брус воска. Материал был отборный: плотный, душистый, без сора.

— За прополис и воск поклон тебе, дед Лука, — сказал Алексей, пожимая руку старика. — Дело великое. Теперь у меня запас полный.

Старик взялся за ручки