Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

class="p1">По приказу, который молва приписывала самой великой княгине, хотя знающие люди прекрасно понимали, кто был истинным инициатором этих злосчастных опал, были взяты под стражу её собственные братья — точно птицы, которых загоняют в клетку привычной, не дрогнувшей рукой, — а следом схватили и мать её, княгиню Анну, заточив под неусыпный надзор.

Бегство Ивана Васильевича имело и ещё одно последствие — опосредованное, но оттого не менее болезненное: при дворе заметно пошатнулось влияние боярина Михаила Юрьевича Захарьина, которому беглец приходился близким родственником, и тень чужой вины легла на него тёмным пятном, которое в тот момент казалось, уже ничем не отмыть.

Удар, нанесённый по «чужакам» — ибо в опале оказались представители «литовских» княжеских фамилий, выехавших в Москву ещё при Иване III и Василии III, — привёл к серьёзной перемене в расстановке политических сил. Весы качнулись, сместились, и роль Боярской думы, дворцовой администрации и стремительно набиравшей силу дьяческой бюрократии заметно выросла. Старые счёты теперь дозволено было предъявлять открыто.

При дворе малолетнего Ивана Васильевича сложился негласный, но прочный «временный союз старинной знати Северо-Восточной Руси и верхушки дворцового и дьяческого аппарата». Вошедшие в этот союз силы сумели взять долгожданный реванш над «литовцами», которые при деде, а в особенности при отце Ивана, всё настойчивее теснили московскую знать при государевом дворе, перехватывая милости, звания и доверие государя.

Тогда старая княгиня, что ныне так полюбила самолично следить за ростом целебных трав в садах — перебирала листья, нюхала стебли, запоминала, что и от какого недуга, едва сумела удержаться у власти. И для чего она вертелась словно уж на сковороде, чтобы единым словом малолетнего князя всё одно оказаться в опале?

В одной из палат, выходящих окнами на восток, где утреннее солнце заливало светом иконы в красном углу, сидела старушка-садовод в чёрном траурном облачении. Сухая, жилистая, с лицом, испещрённым морщинами, что легли глубокими бороздами от носа к подбородку, с губами, поджатыми в тонкую нитку. Платок затянут туго, скрывая седые волосы, только прядка выбилась у виска. Спина прямая, руки лежат на столе — костлявые пальцы с узловатыми суставами держат лист бумаги, покрытый мелким, аккуратным почерком. Глаза бегают по строчкам — тёмные, острые, что видят насквозь и ложь, и правду, и недомолвки.

Каждое утро она начинала одинаково — брала стопку листов, исписанных аккуратным почерком, и читала указы внука раз за разом, снова и снова, пока строки не начинали плыть перед глазами. Не ради самих слов читала — слова она уже знала наизусть, — но ради того, что пряталось между ними. Кто-то дёргал за нити, кто-то нашёптывал малолетнему государю, кто-то сумел так ловко обернуть дело, что она — она! — вместе со всей роднёй оказалась в такой немилости, словно и не было ни прежних заслуг, ни крови, ни имени. Вот этого человека она и искала в каждой строке, в каждом слове, в каждой букве — невидимого кукловода, чья рука двигала пером государя.

Перед ней стоял монах — неприметный, серый, в рясе, выцветшей до цвета старого пепла. Лицо ничем не выделялось — ни шрамами, ни родинками, ни какими особыми чертами. Борода короткая, русая с проседью, руки сложены на животе, голова чуть склонена. Такого встретишь в любом монастыре, пройдёшь мимо, не запомнив, не заметив. Стоял неподвижно, ждал, пока старушка дочитает последний лист из стопки бумаг.

Хотя она могла бы и с закрытыми глазами процетировать весь текст, княгиня яростно впилась в бумагу сузившимися, потемневшими глазами:

'Се азъ, Божіею милостію, Великій Князь Иванъ Васильевичъ всея Русіи, Владимірскій, Московскій, Новогородскій, Псковскій, Смоленскій, Тверскій, Югорскій, Пермскій, Вятскій, Болгарскій и иныхъ…

Въ наши отчины, въ города и въ станы, и въ волости, нашимъ намѣстникомъ, и волостелемъ, и тиуномъ, и всякимъ приказнымъ людемъ, и гостемъ, и купцомъ, и всѣмъ чернымъ людемъ, и всякаго чину людемъ, кто ни есть, и всѣмъ Божіимъ людемъ.

Вѣдомо намъ учинилося, что грѣхъ ради нашихъ врагъ рода человѣческаго, діаволъ, пускаетъ на людъ правовѣрных тлю и скверну незримую. И та де скверна на плоти, и на одеждѣ, и во всякой рухляди живетъ, и отъ того людемъ чинится недугъ великій, и гниль, и язвы телесныя, и помираютъ многіе. А молитва де на ту нечисть прямо не дѣйствуетъ, занеже кроется тотъ вредъ въ вещѣхъ бренныхъ.

И мы, великій государь, жалуя свой народъ, чтобъ въ бѣдѣ не погибали, велѣли есмя чинити ко спасенію варъ мыльный. А дѣлати тотъ варъ надлежитъ такимъ чиномъ:

Изымать золу чистую отъ печей избяныхъ, гдѣ березу и дубъ жгли. И ту золу заливати водою ключевою въ корчагахъ и варити на три дни и на три нощи. И тотъ щелокъ крѣпкій варити со смолою хвойною, и съ полынью, и со звѣробоемъ, и съ тысячелистникомъ, дондеже станетъ густъ и едокъ.

И тѣмъ варомъ велѣли есмя мыти во всѣхъ домѣхъ суды, и столы, и лавки, и всякое мѣсто, гдѣ люди касаются. А творити то крѣпко, по вся недѣли, а въ скверныхъ мѣстахъ и чаще, чтобъ нечисть не плодилась и смрадъ не множился.

А для мытья тѣлеснаго крѣпкій варъ не имати, а дѣлати иной варъ, легкій. Щелокъ же брать не ярый, но водою ключевою разводити, дабы былъ мягокъ и плоти не жегъ. И въ тотъ щелокъ класти настой хвои или травъ, чтобъ недугъ гнало, а едкости лютой не было. И тѣмъ варомъ мытися въ вси дни и въ баняхъ со всякимъ береженіемъ.

Аще же у кого отъ того мыльнянаго вара на кожѣ явится жженіе, или краснота, или трескъ и сухость великая — и то вѣдати, что варъ крѣпокъ зело. И въ томъ случаѣ щелокъ водою разбавляти еще, и мытися тѣмъ скоро, и водою чистою обмыватися. А у кого есть масло сѣменное — и тѣмъ помазывати тонко, дабы сухость унять.

Аще же у кого сыщется жиръ чистый, говяжій, или бараній, или масло конопляное либо льняное — и то въ варъ класти понемногу. И оттого варъ станетъ мягокъ, и плоть не разъѣстъ, а вымоетъ чище.

Аще же у кого жиру или масла не сыщется, и тѣмъ велѣно имати корень травы мыльныя, что растетъ по лугамъ и при водахъ. А копати тотъ корень надлежитъ по осени, какъ трава въ сѣмя вошла и силу въ корень собрала. И копати съ береженіемъ: весь корень изъ земли не вынимати, но часть оставляти, чтобъ на предѣдущій годъ вновь выросъ. Тотъ же корень, высушивъ, толчи и въ водѣ теплой настаивати —