Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Другая, рациональная часть мозгов тем временем восстанавливала картину случившегося. Жгли не факелами да стрелами — если бы было так, уцелело бы гораздо больше. Жгли тем, что накрывает собой большие площади. Жгли тем и так, что не требует отправлять солдат под пушки и защитников на стенах. Жгли горшками из катапульт. Жгли моим Огнем…

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не «моим» огнем, а своим, польско-литовским! Я здесь вообще не виноват! Это — неизбежная цена прогресса: когда появляется что-то новое, оно рано или поздно распространяется по планете.

— Помнишь Астрахань, Гелий? — повернулся ко мне Государь.

Едва удержавшись от того, чтобы вздрогнуть — слишком хорошо помню! — я ответил:

— Помню. Огнем жгли, горшки метали. Не утаишь шила в мешке, Государь, — склонил голову, но не виновато, а с уважением. — Тысячи людей огонь мой видели, сотни наблюдали его варку и собирали селитру. Вот это, — указал на пепелище. — Было лишь вопросом времени.

— Знаю — не стал бы ты секрет свой Сигизмунду открывать, — не стал винить меня в предательстве Иван Васильевич.

Следят за мной и видными людьми моими, узнали бы о контактах с поляками да литовцами, и тогда разговор сейчас был бы совсем иной.

— С Сигизмундом теперь биться интересней станет! — с демонстративной бодростью заявил Курбский. — Города жечь — не в поле сходиться. Мы-то горшки метать да с шаров сбрасывать уже добро умеем, а поляки — нет!

Не без оснований бодрится — опыт применения «вундерваффе» в полевых сражениях у нас накоплен изрядный. Полагаю, совсем скоро ни один военно-политический актор в Европе сидеть в крепости не захочет, а полевые сражения станут единственно возможным способом нормально подраться.

В город армия Сигизмунда не заходила, поэтому акт геноцида завершили не до конца. Ворота и стены никто не охранял, поэтому нам пришлось самим открывать окованные железом ворота. Въехав в город «малой дружиной» во главе с Государем, мы молча, под карканье пирующего на том, на что не хочется смотреть воронья, проехали по покрытым пеплом и дотлевшими углями дорожкам туда, куда звал не столько разум, сколько сердце — к главному черниговскому храму.

Государь спешился, следом спешились мы, «избранники». Батюшка Сильвестр, который начал молиться еще на холме, а закончил только сейчас, повинуясь жесту Царя подошел к закрытым дверям храма и задал страшный вопрос:

— Живые есть?

— А кто вопрошает? — раздался из-за двери мужской голос.

— Именем Государя Всея Руси вопрошаю, — заявил Сильвестр.

Спустя минуту тишины дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло худое лицо с мешками под глазами и опаленной бородой. Убедившись, что перед ним и впрямь Государь Всея Руси, он протиснулся в щелочку и закрыл за собой дверь. Одернув грязный, с опаленными рукавами подрясник руками со следами ожогов и отвесил земной поклон:

— Здравствуй, Государь. Прости, что не встретили как подобает. Собирались, но сам видишь, какую беду поляки проклятые с собою принесли.

Мягкий упрек в голосе и фразе почти не считывался — скорее усталость человека, у которого попросту не осталось сил кого-то обвинять. И усталость велика — слишком большие паузы между словами, слишком тих голос.

— Великая беда, — тихо, в тон ответил Иван Васильевич. — Кто ты, батюшка?

— Протопоп черниговский, — ответил тот. — Иоанн, Пахома сын.

— Сколько у тебя? — кивнул Государь на храм. — Еда? Вода? Одежа?

Иоанн ответил не сразу, а сначала покрутил головой вокруг с пустым лицом. Нету сил — ни горевать, ни радоваться.

— Почитай две сотни, Государь. Старичье, бабы, дети. Кто добежать успел и кого из домов ближних вытащили.

Протопоп на последней фразе машинально прижал к себе плотнее руки, которые еще помнят жар пламени.

— В иных храмах тож укрылись, — продолжил Иоанн. — В Борисоглебском, в Пятницком… — махнул рукой, свернув перечисление. — Где полсотни, где десяток, а где и того меньше. Камень спас. Дерево — нет.

Взгляд его остановился на покрытых золой обгорелых деревяшках дома, который когда-то стоял напротив храма.

— Накормить, напоить, обогреть, — велел не услышавший ответа на второй свой вопрос Государь.

И так понятно все.

— Докторов наших туда ж, — шепнул я Гришке.

За нашими спинами началась суета: команду передавали по цепочке, и осядет она за городскими стенами, в обозе, чтобы вернуться едой, водой и заботой. Перепуганным, потерявшим все людям это сейчас нужнее всего.

В руки Государя тем временем сунули бурдюк и кусок сыра.

— Устал ты, батюшка, — подошел Иван Васильевич к протопопу. — Попей вот, зажуй, — вручил оба предмета.

— Спасибо, Государь, — устало поклонился Иоанн и приложился к бурдюку.

Такие люди, когда вокруг старики, женщины и дети, сами пьют и едят в последнюю очередь. Допив, он откусил маленький кусочек сыру, аккуратно, волей смиряя голод, прожевал.

— Скажи, батюшка — как все было? — спросил Иван Васильевич.

За спиной стало слышно скрипы телег и фырканье лошадок. Хорошо звери смерть и пламя чувствуют. Под нами-то лошадки боевые, привыкшие и выученные, а в обозе — обыкновенные.

— По утру Сигизмунд пришел. Воины да люд черниговский на стены вышли, чтоб осаду держать покуда ты, Государь, не придешь. Ничего поляки не предлагали, ничего не спрашивали. Посад разоряли да копались вдалеке. Так, что из пушек не достать. Потом ночь наступила. Когда полыхнуло впервые, вон там, — он устало махнул рукой на Юг. — Никто и не понял ничего. Тушить стали…

Я зажмурился, всеми силами пытаясь прогнать чувство вины. Не я Чернигов жег, а Сигизмунд! Огонь мой — всего лишь инструмент!

— … А толку нету. Чудно́ — воду льешь, а пламени хоть бы что. Песок да землю сыплешь, и только хуже становится. Будто Огонь Греческий.

Образованный ты, батюшка, и правильно все понял.

— Потом уж заметили, что с неба горшки летят. Поняли люди, что толку тушить нету, и себя потеряли.

Я зажмурился еще сильнее, проклиная богатое воображение, рисующее ночь, пламя и панику. Слух машинально отметил миновавший меня торопливый топот и скрип открывшейся двери храма. «Гуманитарная помощь» прибыла.

— Кто в храмы побежал, кто — из города. Не знаю судьбы тех, кто сбежать пытался, но видел, как люд посадский что степняки арканами ловили, вязали да с собою увели. Мужиков да баб молодых, а иных… — батюшка перекрестился, и мы перекрестились вместе с ним.

Открыв