Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев

«Ладно. Значит, я сам».

Я набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть, выдать себя, вызвать огонь на себя, но заставить его спешиться.

И тут кусты внизу, у самого входа в овраг, зашевелились.

На дорогу вышел человек.

Не Егорка.

Прошка.

Бывший шпион. Тот самый, которого мы заставили написать письмо.

Я похолодел. Откуда он здесь? Серапион запер его в сарае! Как он выбрался? И зачем пришел? Предать нас? Сдать засаду в последний момент, чтобы вымолить прощение у хозяина?

Игнат рядом со мной тихо выругался.

Прошка стоял на дороге, трясясь всем телом. Он был без оружия, в одной грязной рубахе.

— Господин! — закричал он истошно, падая на колени прямо в грязь. — Господин наместник!

Авинов резко обернулся. Охрана вскинула арбалеты.

— Кто такой? — рявкнул наместник.

— Это я! Прохор! Ваш человек! — он полз к ним по грязи. — Не верьте! Это ловушка! Они здесь! Они бомбу заложили!

Сердце у меня остановилось.

Всё. Конец.

Он сдал нас.

Авинов натянул поводья. Конь взвился на дыбы.

— Засада! — заорал он. — Назад! В укрытие!

Всадники начали разворачивать коней. Хаос. Крики.

Моя рука с кресалом замерла. Взрывать сейчас? Бесполезно. Они далеко, и они на конях. Я зацеплю пару охранников, но Авинов уйдет.

Прошка продолжал орать:

— Они на склоне! Вон там! И там! Убегайте, господин!

И в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Ни я, ни Авинов, ни сам Прошка.

Один из охранников, нервный, дерганый, видимо, принял резкое движение шпиона за атаку. Или просто сдали нервы.

Щелкнула тетива арбалета.

Короткий болт ударил Прошку в горло.

Крик оборвался бульканьем. Предатель (или двойной предатель?) схватился за шею, упал лицом в грязь и затих.

Авинов замер.

Он посмотрел на труп своего шпиона. Потом на склоны.

Тишина.

Никто не стрелял. Мы не выдали себя.

Авинов был умным. Но он был и подозрительным.

— Зачем он орал? — спросил он в пустоту. — Ловушка?

Он посмотрел на сундук.

Сундук стоял. Черный. Манящий.

Жадность боролась в нем с осторожностью. Если это ловушка — почему не стреляют? Почему убили шпиона (он думал, что стрела прилетела от нас, с горы, он не видел, что выстрелил его же боец в суматохе)?

Или он решил, что Прошка — это подстава? Что инженер подослал безумца, чтобы напугать его?

— Господин, уходим! — крикнул начальник охраны. — Место гиблое!

Авинов колебался.

В сундуке была его жизнь. Его карьера. Его тайна.

Если он уйдет сейчас — инженер может сжечь бумаги. Или отправить их в Столицу другим путем.

Он не мог уйти без сундука.

Но и подъезжать боялся.

— Пешие! — скомандовал он. — Взять сундук! Быстро!

Двое охранников, те, что спешились раньше, рванули к камню.

Они схватили сундук за ручки.

— Тяжелый, собака!

— Несите сюда!

Они подняли ящик. Сделали шаг.

И тут дно сундука (которое Игнат хитро подпилил и закрепил на соплях, как я просил, хотя и сомневался в этой идее) не выдержало.

Сундук раскрылся.

Бумаги — сотни писем, карт, свитков — вывалились в грязь. Ветер подхватил несколько листов и погнал их по дороге прямо под копыта коня Авинова.

Наместник увидел красные печати. Свои печати.

Он увидел карту с пометками.

Он забыл про засаду. Он забыл про Прошку.

Он видел, как его тайна валяется в грязи, и ветер разносит её по лесу.

— Стоять! — заорал он, забыв про осторожность. — Не топтать! Собирайте! Все собирайте!

Он спрыгнул с коня.

Сам.

Потому что солдаты своими сапогами втаптывали его жизнь в глину.

— Идиоты! Руками!

Он упал на колени, хватая листы.

Охрана тоже спешилась, бросилась помогать хозяину, сбиваясь в кучу вокруг рассыпанного архива.

Они встали плотным кругом. Прямо перед жерлом моей трубы.

Авинов был на земле. Без шлема (он сбился набок). В центре толпы.

Идеально.

Я выдохнул.

Рука с кресалом перестала дрожать.

— Спасибо, Прошка, — прошептал я. — Ты всё-таки послужил нам. Посмертно.

Я посмотрел на фитиль.

Пора.

Глава 19

Я ударил кресалом по кремню.

Звук был сухим и коротким, как хруст ломающейся кости.

Первая искра, сорвавшаяся с металла, была жалкой — крошечная оранжевая точка, которая умерла в сыром воздухе, не долетев до трута.

«Давай же… — взмолился я про себя, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Ну же, физика, работай. Трение, температура, окисление…»

Внизу Авинов уже поднимался с колен, сжимая в руке пачку грязных писем. Охрана начала озираться, приходя в себя после крика Прошки. Секунды утекали, как кровь из открытой раны.

Я ударил второй раз. Сильнее. С отчаянием.

Сноп искр.

Трут — кусок вываренного в селитре гриба-трутовика — поймал одну из них. Крошечное пятнышко начало разрастаться, пожирая сухую мякоть. Тонкая струйка сизого дыма поднялась вверх.

Я сунул тлеющий трут в чашечку из бересты, где лежал конец стопина.

Пороховая мякоть на веревке вспыхнула мгновенно, с жадным шипением рассерженной змеи.

Огонь побежал.

Я смотрел на него, завороженный.

Яркая, злобная точка ползла по канавке вниз, пожирая сантиметр за сантиметром. Двадцать метров. Скорость горения — около метра в секунду.

Двадцать секунд.

Это много. Это вечность.

За двадцать секунд можно родиться, умереть, влюбиться или спастись.

Внизу Авинов что-то крикнул. Он уже запихивал бумаги за пазуху, под кирасу. Он еще не видел огня.

Но его увидел конь.

Вороной жеребец наместника, стоявший чуть в стороне, вдруг захрапел, выкатил глаз и попятился, натягивая повод, который держал оруженосец. Животное почуяло запах горелой селитры раньше людей.

— Стой, дьявол! — рявкнул оруженосец, дергая узду.

Авинов обернулся на звук.

И тогда он увидел.

Дымный след, бегущий по склону прямо к ним. Искры, скачущие по мокрой траве.

Он понял.

Он был опытным воином, этот наместник. Он видел пушки, видел подкопы. Он знал, что означает бегущий по земле огонь.

Его лицо исказилось в маске ужаса, который был быстрее мысли.

— ЛОЖИСЬ!!! — заорал он нечеловеческим голосом, срывая связки. — БОМБА!!!

Он бросился на землю, плашмя, прямо в грязь, закрывая голову руками.

Гвардейцы замерли. Рефлексы у них были отточены на «к бою», а не на «в укрытие». Они начали поворачиваться к склону, поднимая щиты.

Они опоздали.

Огонь нырнул в черное отверстие в дерне.

БА-БАХ!!!

Мир исчез.

Остался только звук.

Он был таким плотным, что ударил меня в грудь, как молот кузнеца. Земля подо