Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев

— Встаньте. Я вас не казню.

Они замерли, не веря своим ушам.

— Я вас отпускаю. Вы пойдете в крепость. Прямо сейчас.

— В крепость? К Бутурлину?

— Да. Вы станете моими вестниками.

Я встал и подошел к ним. Свет лучины плясал на моем лице, делая его (я надеялся) зловещим.

— Вы передадите воеводе мои слова. Слово в слово.

— Всё скажем… Всё передадим…

— Скажете ему: Авинов мертв. Его убил Небесный Огонь. Инженер Мирон не желает лишней крови. Пусть Бутурлин сидит в крепости и носа не кажет.

Я сделал паузу.

— Скажите ему: у меня в лесу спрятаны «громовые трубы». Если хоть один его солдат переступит границу леса с оружием в руках — я сожгу крепость. Дистанционно. Не выходя из лагеря. Я обрушу стены ему на голову.

Я взял со стола горсть черного пороха (остатки из мешочка) и бросил в огонь печки.

ВСПЫШКА!

Пламя выбросило клуб дыма прямо в лица наемникам. Они шарахнулись, закрываясь руками, один заскулил.

— Поняли силу? — спросил я.

— Поняли! Господи, поняли! Ты колдун!

— Я инженер. А теперь — пошли вон. Бегом. Чтобы к рассвету вы были у ворот крепости и орали так, чтобы каждый солдат слышал.

Они вылетели из землянки, как ошпаренные коты. Я слышал, как они бегут к воротам, спотыкаясь в темноте.

Серапион, стоявший у входа, усмехнулся.

— Ну ты и актер, Мирон. «Громовые трубы»… Нет у нас больше труб.

— Они этого не знают, — я устало потер лицо. — Страх, Серапион, имеет глаза великие. К утру вся крепость будет знать, что в Малом Яре сидит дьявол, который ест порох и плюется огнем. Бутурлин не решится напасть. Он будет сидеть за стенами и дрожать, ожидая удара с неба. Мы выиграли время.

— Егор уехал, — сказал десятник через час, входя обратно. — Проводил я их до опушки. Снег пошел сильный, следы заметет. Кони добрые, сытые. К утру верст тридцать сделают.

— Дай Бог…

Я почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Ноги подкосились, и я тяжело осел на лавку.

— Мирон? Ты чего?

— Кузьма… — прохрипел я. — Что с Кузьмой?

Серапион помрачнел. Он отвел глаза.

— Плох он, инженер.

— Что значит «плох»?

— Жар у него. Бредит. Бабка Агафья говорит — «антонов огонь». Нога почернела. Воняет сладко, гнилью. Не жилец он.

Сердце пропустило удар.

Антонов огонь. Гангрена.

Я вскочил, забыв про боль в спине.

— Веди. Быстро.

В бане, которую мы превратили в лазарет, было душно и влажно.

Кузьма лежал на полке. Он был без сознания, метался, сбрасывая шкуры.

Запах.

Тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, который ни с чем не спутать. Запах смерти.

Я подошел к нему. Откинул простыню с ноги.

Господи…

Правая голень механика распухла до размеров бревна. Кожа была натянута, блестела, стала фиолетово-багровой. А ниже, у щиколотки, где был основной ожог и ушиб (видимо, полученный при взрыве котла или падении), расползалось черное маслянистое пятно.

Я потрогал кожу выше колена. Горячая.

Потрогал стопу. Ледяная.

Кровообращения нет. Ткани мертвы. Яд распада поступает в кровь, убивая почки и сердце.

Если не отрезать — он умрет к утру.

— Игнат! — крикнул я так, что бабка Агафья, дремавшая в углу, перекрестилась. — Игнат, сюда!

Кузнец влетел в баню через минуту.

— Что? Помер?

— Нет. Живой. Ногу надо резать.

Игнат побледнел. Его, могучего мужика, который мог гнуть подковы, затрясло.

— Ты что, Мирон? Как резать? По живому? Он же умрет от боли. Сердце не выдержит.

— Он умрет от гнили, если не отрежем! Сейчас же! Счет на часы!

— Я не смогу… Я людей не режу… Я железо кую…

— Сможешь! — я схватил его за грудки здоровой рукой. — Ты мне друг или кто? Ты хочешь его похоронить завтра?

Игнат сглотнул. В глазах его стояли слезы.

— Не хочу…

— Тогда слушай меня. Ты кузнец. Кость — это тот же материал. Тащи ножовку. Самую мелкую, по металлу. Прокипяти её в котле полчаса. Нож самый острый — туда же. Топор — в огонь, раскалить докрасна.

— Зачем топор?

— Прижигать. Сосуды закрыть. Шить нам нечем и некогда.

— Господи помилуй…

— Неси самогон. Первач. Весь, что есть.

Следующий час стал самым страшным в моей жизни. Страшнее засады. Страшнее взрыва. Страшнее всего, что я видел на войне.

Мы превратили баню в операционную преисподней.

Мы влили в Кузьму кружку первача. Он глотал рефлекторно, давясь. Потом еще одну. Он обмяк, его дыхание стало тяжелым, хриплым.

Мы привязали его к полку сыромятными ремнями. Руки, здоровую ногу, грудь.

— Держи больную ногу, — скомандовал я Игнату. — Держи так, чтобы не дернулась, даже если он небо расколет криком.

Я помыл руки в кипятке. Протер их спиртом.

Взял нож.

«Я не хирург. Я не врач. Я инженер. Я чиню механизм. Это просто сломанная деталь. Её нужно удалить, чтобы спасти машину».

Я твердил это как мантру, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сделал первый надрез. Выше колена, там, где ткань была еще живой.

Кровь брызнула темной струей.

Кузьма, несмотря на самогон, выгнулся дугой. Из его горла вырвался вой. Глухой, страшный, животный вой.

— Держи!!! — орал я на Игната, которого рвало от вида мяса, но он держал, вцепившись мертвой хваткой.

Я резал мышцы. Слой за слоем.

Найти артерию. Пережать пальцами. Боже, как скользко. Кровь везде. На моих руках, на лице, на полу.

— Пилу!

Игнат подал ножовку.

Я уперся пилой в кость.

Вжик. Вжик.

Звук стали о кость… Этот звук я не забуду никогда. Он будет сниться мне до конца дней.

Кузьма перестал кричать. Он потерял сознание от болевого шока. Слава Богу.

Кость поддалась.

Нога — черная, тяжелая, мертвая часть моего друга — упала в таз с глухим стуком.

— Топор!

Игнат вытащил из печки раскаленный добела топор.

— Давай! Прямо на срез!

Шипение. Клубы вонючего белого дыма. Запах паленого человеческого мяса заполнил баню, перебивая запах гнили.

Кровь остановилась. Черная корка запечатала сосуды.

— Всё… — выдохнул я, роняя топор на пол.

Я сполз по стене.

Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть.

— Умер? — шепотом спросил Игнат. Он был белый как мел.

Я подполз к