Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев

Наемник пил, стуча зубами о край кружки.

— Пьет воевода. По-черному пьет. Как услышал про Небесный огонь, как узнал, что Авинов без головы остался — заперся в донжоне и неделю не выходил.

— А солдаты?

— Разбегаются, барин. Ночью, через стены прыгают. Страшно им. Говорят, ты демонов вызываешь. Говорят, у тебя в лесу «железные драконы» стоят, которые огнем плюются.

Я усмехнулся. Моя «черная метка» сработала лучше, чем полк солдат.

— Много убежало?

— Треть ушла. Кто в леса, кто домой подался. Бутурлин велел ловить и вешать, да кто ловить будет? Те, кого посылают, сами не возвращаются.

— А почему ты пришел?

Наемник опустил голову.

— Жрать нечего, инженер. Припасы в крепости кончаются. Бутурлин для себя бережет, а нам — гнилую крупу. А у вас, говорят, сытно. И… говорят, ты справедливый.

Я посмотрел на Серапиона. Десятник кивнул.

— Что с ним делать, Мирон?

— Пусть остается. Лишний меч не помешает. Но смотри за ним. Если дернется — в прорубь.

— Понял.

— Иди, — сказал я наемнику. — Скажи в бараке, что Инженер принимает перебежчиков. Но только без крови на руках.

Это был перелом.

Мы выиграли информационную войну. Крепость, неприступная твердыня, гнила изнутри, разъедаемая страхом и голодом, пока мы сидели в тепле и чертили протезы.

Февраль принес метели.

Такие, что света белого не видно было. Снег заметал дома по трубы. Мы жили как в подводной лодке.

В один из таких вечеров мы с Игнатом делали ногу.

Кузница работала. Горн гудел.

Кузьма сидел на высоком табурете, командуя процессом.

— Левее гни! Левее! Угол не тот! — орал он, перекрикивая молот. — Ты мне ногу делаешь или кочергу?

Игнат потел, ругался, но делал.

Мы выковали каркас из стальных полос. Сделали шарнир — грубый, скрипучий, но надежный, как танковый трак. Рессору взяли от трофейной телеги, закалили в масле.

Когда всё собрали, получилось устройство, похожее на ногу терминатора в стиле стимпанк. Железо, кожа, заклепки. Тяжелое, страшное, но функциональное.

— Примеряй, — сказал я.

Кузьма надел гильзу на культю. Затянул ремни. Поморщился.

— Жмет.

— Притрется. Вставай.

Он оперся на плечо Игната. Встал.

Железная нога звякнула о пол. Рессора спружинила.

Кузьма качнулся, поймал равновесие.

Отпустил плечо кузнеца.

Стоит.

Он сделал шаг. Железо скрипнуло, лязгнуло. Он перенес вес. Рессора сработала, подбросив его чуть вверх.

Второй шаг. Третий.

Он прошел по кузнице, хромая, гремя железом, как рыцарь в латах.

Дошел до верстака. Оперся.

Повернулся к нам.

По его щеке, заросшей бородой, текла слеза.

— Ходит… — прошептал он. — Ходит, зараза!

— Я же говорил, — улыбнулся я. — Киборг.

— Тяжелая, — пожаловался он, но в голосе звенело счастье. — Как пудовая гиря.

— Зато пинок будет — смертельный, — хохотнул Игнат. — Врага сразу напополам перешибешь.

В тот вечер Кузьма впервые за три месяца выпил с нами не с горя, а за победу.

— За науку! — провозгласил он, поднимая кружку. — За твою физику, Мирон!

Мы чокнулись.

Я смотрел на них — грязных, уставших, но живых — и понимал: вот она, моя победа. Не голова Авинова в мешке. А этот железный скрип шагов моего друга.

Март пришел с капелью.

Снег осел, почернел. Лед на реке потемнел, набух водой.

Напряжение в лагере росло.

Срок.

Прошло три месяца. Егорка должен был вернуться. Или не вернуться.

Если он не приедет до ледохода — значит, всё пропало. Значит, Князь не поверил. Или посланники погибли.

Я часами стоял на стене, глядя на дорогу, которая черной змеей вытаивала из-под снега.

Пусто.

Только вороны кружили над лесом.

Бутурлин в крепости тоже зашевелился. Снег сошел — значит, можно воевать. Перебежчики говорили, что воевода протрезвел, собрал остатки верных людей, человек сто еще оставалось, и готовит вылазку. Он понимал: или он уничтожит нас сейчас, или весной придут княжеские войска и спросят с него за всё.

Мы готовились к последнему бою.

Пороха у нас не было. Смолы почти не осталось.

Мы точили колья. Мы укрепляли ворота.

Кузьма, ковыляя на своей железной ноге, наладил производство самострелов — больших стационарных арбалетов, которые били железными болтами на триста шагов.

— Если полезут — встретим, — мрачно говорил он, натягивая тетиву из воловьих жил. — Живыми не дамся.

День Х настал в середине марта.

Лед на реке треснул ночью, с пушечным грохотом. Пошла вода.

А утром дозорный закричал:

— Идут!

Я взлетел на стену.

Со стороны крепости, по раскисшему полю, шла серая колонна.

Бутурлин решился.

Он вел всё, что у него осталось. Сотня пеших, два десятка конных.

Они шли умирать, но забрать нас с собой. Им некуда было деваться.

— Всем на стены! — заорал Серапион. — Баб и детей в лес, тайными тропами! Мужики — к бою!

Я стоял, сжимая пистолет. В нем был последний заряд. Один выстрел.

Я оставлю его для себя. В плен я не пойду.

Колонна врага приближалась. Они шли молча, обреченно.

Пятьсот метров. Триста.

Кузьма навел свой самострел.

— Ждем… — шептал он. — Пусть ближе подойдут…

Двести метров.

И тут я услышал звук.

Низкий, вибрирующий гул. С другой стороны. Со стороны леса.

Я обернулся.

Из леса, на тракт, выезжали всадники.

Много всадников.

Их кони были свежими. Их броня сияла на весеннем солнце.

Над ними развевались знамена.

Красные знамена с золотым зверем.

— Кто это? — крикнул Игнат. — Еще враги?

Я прищурился.

Впереди отряда, на маленькой мохнатой лошадке, ехал человек в тулупе нараспашку. Он махал шапкой.

— Наши!!! — заорал я так, что сорвал голос. — Наши!!!

Это был Егорка. А за ним шла княжеская дружина. Бутурлин увидел их. Он остановил свою жалкую армию. Он понял всё мгновенно. Это был конец. Шах и мат. Он не стал драться. Он не стал бежать. Он просто слез с коня, снял шлем и бросил его в грязь. Потом сел на землю и опустил голову. Его солдаты побросали оружие. Я сполз по стене вниз. Ноги не держали. Я сел прямо в грязь, прислонившись спиной к бревнам частокола. Я смотрел в небо. Оно было синим, бездонным, весенним. По щекам текли слезы, но я не вытирал их.

— Доехал… — шептал я. — Доехал, чертенок…

Ворота открылись. В лагерь влетел Егорка. Он соскочил с коня, подбежал ко мне. Он повзрослел за эти три месяца. У него