Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

Глава 14

После вопроса Таисии Милославской студия затихла в ожидании, что же я отвечу. Кое-кто, возможно, подумал, что разговор повернул не туда. Женщина в первом ряду, которая еще минуту назад смеялась, перестала жевать и озадаченно уставилась на телеведущую.

— Возможно, — пожал я плечами. — Руководство городской больницы, где я работал, пыталось повесить на меня врачебную халатность за то, что я оперировал пациентку в критическом состоянии. В ту ночь я дежурил, и после автоаварии к нам в неотложку привезли девушку двадцати одного года с переломом лобной кости. Под оболочкой мозга набралась кровь, зрачок уже поплыл, сознание угасало на глазах. Нейрохирурга в больнице сначала не оказалось, а потом он отказался брать на себя ответственность. Счет шел на минуты. Я оперировал без томографа, потому что ждать было некого и нечего. Операция шла четыре часа, и девушка выжила. Суд потом полностью меня оправдал, а независимая экспертиза подтвердила, что все сделано безупречно. Только работать мне после этого уже не дали. Более того, руководство больницы пообещало, что во всей Республике Татарстан работы для меня больше не найдется. А для поступления в аспирантуру мне нужно было место работы, поэтому… Поэтому я и переехал в Морки.

Таисия чуть приподняла бровь, собираясь, видимо, дожимать, однако из кресла справа раздался густой, хорошо поставленный баритон профессора Соколовского:

— Позвольте, коллеги.

— Прошу вас, Платон Фомич, — заулыбался Голицын во все тридцать два зуба.

Привстав, Соколовский вальяжным движением одернул лацканы серебристого пиджака и снова сел, а камера послушно наехала на его лицо.

— Я не ставлю под сомнение мужество Сергея Николаевича, — начал он говорить таким тоном, каким на конференциях обычно предваряют разгром чужого доклада. — Но давайте отделим эмоции от фактов. Хирург без компьютерной томографии — это же, простите, лотерея. Повезет — не повезет. Вот только на кону — человеческая жизнь!

— Правильно говорит! — закричал кто-то с трибуны.

Хирург Дарья Ротт закивала, и ее очки сверкнули бликами.

Тем временем сам Соколовский благосклонно повернулся на голос, явно довольный реакцией, и продолжил, обращаясь уже скорее к зрителям, чем ко мне:

— Ведь есть золотой стандарт нейрохирургии. — Соколовский начал загибать пальцы. — Компьютерная томография перед вмешательством, нейронавигация, анестезиологическая бригада. И это не прихоть Соколовского, ведь эти правила десятилетиями дописывали кровью пациентов! Это протокол! Так что, когда мы слышим, что какой-то там хирург оперировал без томографа, мы должны не восхищаться, а встревожиться!

Голос его был полон вселенской скорби, но эмпатический модуль говорил, что Соколовский сам себе безумно нравился и получал огромное удовольствие от собственных формулировок. Эдакое титаническое самоуважение.

Однако длилось это недолго, потому что ведунья Агафья весь его спич ерзала в кресле и сейчас выпалила, не дождавшись паузы:

— Да какой там протокол?! У человека руки от Бога, а вы ему про бумажки! — Она прижала ладонь к груди и обвела лучезарным взглядом зал, и бусы на ее шее подпрыгнули. — Уж вы мне поверьте, я такое сразу вижу!

Парень в заднем ряду, тот самый, что кричал «жги», загоготал и хлопнул соседа по плечу. Женщина через два кресла от него сложила руки на груди и громко, на весь зал, произнесла:

— Господи, ну вот зачем ее позвали?!

Голицын мягко улыбнулся, не вмешиваясь. По всей вероятности, ведунья Агафья выполняла в эфире ровно ту роль, для которой ее и посадили. Создавала иллюзию, что топят меня не всей студией, и что есть у меня, героя выпуска, персональная защитница. Вот только ее выкрики, на мой взгляд, только усугубляли положение.

Соколовский спокойно дал Агафье накричаться, даже не повернув головы, только переложил ногу на ногу, после чего собирался продолжить, но тут подала голос Дарья Ротт.

— Краниотомия без КТ допустима в экстренных условиях, — заговорила она ровным голосом. — Стандарт — предоперационная визуализация. Без нее хирург работает по пальпации и анатомическим ориентирам. Насколько я погружена в тему, Епиходов и после Хусаиновой оперировал на черепе пациента без КТ. Одна ошибка в миллиметре — повреждение венозного синуса или функциональной зоны. В условиях районной больницы это почти наверняка мгновенная смерть.

Она замолчала, и я поймал себя на том, что наконец услышал человека, который говорил не для зрителей. Дарья Ротт просто называла вещи своими именами и была, безусловно, права на девяносто девять процентов. Почему не на сто? Потому что она не догадывалась о моей Системе и ее возможностях. И, понятное дело, я о ней рассказать никому не мог.

Именно поэтому мне было нечем парировать, когда Ротт спросила:

— Вы понимаете степень риска, Сергей Николаевич? — Причем спросила так, будто мы, два хирурга, просто были в ординаторской, обсуждая очередной тяжелый случай.

— Понимал и осознавал, — ответил я. — Причем учитывал все это и в момент принятия решений. В Морках у меня был куда более тяжелый случай. Рабочий день уже заканчивался, когда привезли мужчину, которого корова ударила копытом в висок. Кровоизлияние между черепом и оболочкой мозга нарастало, зрачок расширился, и сознание у него угасало буквально на глазах. До вертолета санавиации было больше часа, и я видел, что даже этого часа у пациента нет. В районной больнице не оказалось ни томографа, ни нейрохирургического набора. Вскрыв череп старым коловоротом, я убрал полтора стакана сгустков крови и остановил артериальное кровотечение. Мужчина остался жив.

Зал ахнул.

Я посмотрел на Ротт, дав его время осознать сказанное, и подвел итог:

— Дарья Викторовна, вы абсолютно правы — миллиметр в сторону, и я бы его убил. Но если бы я стал ждать вертолета, пациент бы просто не дожил.

— Вот видите, — нетерпеливо подхватил Голицын, и, красуясь, обратился к залу. — Даже коллеги подтверждают: шаг влево, шаг вправо — и трагедия. И вот сколько людей так и умирает!

И я понял, что он выдал бы эти заскриптованные слова вне зависимости от того, что я сказал. Он как будто меня не слушал, только сейчас Голицын повернулся ко мне, и я увидел, как его лицо разом изменилось. Обаяние исчезло, глаза сузились, и передо мной предстал жесткий, расчетливый профессионал. Легкая часть разговора закончилась, и они с Милославской, похоже, были единственными, кто точно знал, когда