Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36.9 C, ЧСС 132, АД 148/92, ЧДД 24.

Обнаружены новые аномалии:

— Ссадина на скуловой кости, гематома мягких тканей без повреждения костной структуры.

— Рассечение нижней губы по внутренней стороне, длина около 8 мм.

— Острый адреналиновый выброс, активация симпатоадреналовой системы.

— Компенсаторная гипервентиляция.

Ничего страшного. Отделался легким испугом, как написали бы в газете времен Остапа Бендера.

Тем временем охранники уже тащили атаковавшего меня мужика к выходу. Ну да, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. А то, что это просто нанятый актер… Черт, да за такое я ведь могу на него и заявление написать — потому что никакой погибшей дочери у него, скорее всего, нет и не было, а нападение было в прямом эфире на федеральном канале.

Но актер был хорош. Сейчас он не сопротивлялся и делал вид, что обмяк между охранниками. Вроде как налетел на меня в состоянии аффекта, и удар выпустил из него все, что еще оставалось. На экране его показали крупным планом, и вся страна увидела, что у мужика ходили желваки и мелко тряслись руки и губы. И теперь все, кроме редактора программы, уверены, что именно из-за такого негодяя и алкаша, как Сергей Епиходов, этот убитый горем мужчина потерял дочь.

Что ж, раз так, придется играть по их правилам. А тут, похоже, не было никаких ограничений. Они даже ради эффектности не привели ко мне врача, и я так и остался сидеть с застывающей кровью на лице и саднящей скулой. А ведь что-то холодное и обеззараживающее сейчас бы не помешало. Да что там говорить, они просто обязаны были оказать первую помощь.

— Мне очень жаль вашу дочь… — негромко, но отчетливо, заговорил я.

Меня услышала вся студия, и все разом замерли. Женщина в сиреневом опустила ладони и уставилась на меня, а парень в заднем ряду медленно опустил телефон. Эти двое стали для меня прям индикаторами общего настроения публики.

На экране появилось мое разбитое лицо, и зрители увидели, как по подбородку ползет багровая струйка крови. В зале кто-то тихо ахнул.

— …если, конечно, она у вас действительно была, — заговорил я громче, и мужик вздрогнул. — И вдвойне жаль, если есть на самом деле. Ведь тогда это значит, что она сейчас видит, как ее отец-лжец на всю страну объявил, что ее потерял.

— Что вы несете, Сергей Николаевич? — удивился Голицын.

Что я несу? Что ж, раз так, пора играть в открытую.

— Подождите, — приказным тоном сказал я, и охранники, не дотащившие нападавшего до прохода метра три, в растерянности остановились. — Не уводите его пока, пожалуйста.

В студии стало заметно тише. Кто-то еще шептался на галерке, однако первые два ряда замерли. Голицын повернулся ко мне и бросил быстрый взгляд куда-то за камеры, на редактора, наверное. Видимо, в сценарии выпуска не было пункта «жертва просит вернуть агрессора».

— Сергей Николаевич, я понимаю ваши чувства, но, может, для вашей же безопасности… — невнятно начал он.

— Андрей Валерьевич, я справлюсь, — перебил я. — Всего один вопрос, можно?

Еще бы он не кивнул. Отказать избитому гостю на глазах у аудитории было бы совсем уж некрасиво, и Голицын это, конечно, понимал.

Я поднялся с кресла, повернулся к мужику, которого охранники все еще держали за обе руки, и заговорил:

— Простите, вы сказали, что из-за таких врачей, как я, потеряли дочь. Мне жаль, правда жаль. Но вот что мне категорически непонятно… — Подняв руку, я осторожно коснулся скулы кончиками пальцев. — Человек в состоянии аффекта бьет как попало. Хватает за грудки, толкает, молотит и колотит, пока не спустит пар. Любой специалист это подтвердит. А вы ударили меня всего два раза, прицельно, в скулу и в челюсть, будто на тренировке. И при этом… — Я чуть повысил голос, потому что в задних рядах отчетливо зашушукались. — При этом вы мужчина крупный. По идее, от пары ваших ударов в полную силу я был бы в нокауте, но у меня всего лишь небольшая ссадина и разбитая губа. Даже ни один зуб не шатается. Либо вы бьете на удивление слабо, как девчонка, либо старались ударить вполсилы и аккуратно, потому что задача у вас была не покалечить, а сделать яркую картинку для этого шоу.

Женщина в сиреневой кофте медленно перевела взгляд с меня на него и обратно. Судя по всему, до нее и остальных зрителей начало доходить.

— И последнее, — сказал я. — Как звали вашу дочь?

Вот тут, собственно, все и посыпалось. Мужик молчал, пожалуй, добрых секунд десять, прежде чем ответить. А ведь имя собственного ребенка, тем более трагически потерянного, человек произносит не задумываясь, хоть среди ночи его разбуди. Это я знал наверняка, потому что столько раз спрашивал родственников в приемном покое, и ни разу за всю мою практику ни мать, ни отец не запинались на имени своего ребенка.

— Л-лена, — выдавил он наконец.

— Елена, — повторил я. — А фамилия?

Снова молчание, на этот раз еще дольше. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Голицын шевельнулся в кресле, явно собираясь перехватить эфир, но я его опередил:

— В каком городе? Какая больница? Когда это случилось?

— Вы не