Бывает и хуже? Том 7 - Игорь Алмазов

Илья молчал.

— И ещё, — обманчиво мягко добавил Якубов. — Алевтина Романовна — женщина нервная. Не хотелось бы, чтобы она вдруг узнала о некоторых вещах, которые её сын… Ну, скажем так, делал в свободное от работы время. Это её сильно расстроит. А такой хороший сыночек не хочет же расстраивать маму?

Как будто это к самому Якубову не относится. У него самого тоже с матерью не всё гладко.

— Я всё сделаю, — выдавил из себя Бумагин. — Но потом не хочу тебя больше видеть.

— И не придётся, — отозвался Якубов. — Закончим с этим и разойдёмся каждый своей дорогой. А поезд пойдёт своей.

Разговор у них явно заканчивался, и я отправился в туалет.

Потом вернулся на своё место и стал обдумывать ситуацию. Их союз трещит по швам, это очевидно. Так же как и то, что Якубов придумал для меня что-то особенное. Как мило с его стороны.

Бумагин этому уже и не рад. А потому что не надо было изначально связываться с Якубовым. Гнилой он человек.

— Уважаемые пассажиры, — внезапно раздался голос из динамика. — Если в поезде есть медицинский работник, просьба срочно подойти в десятый вагон. Пассажиру плохо.

Я встал мгновенно — рефлекс, отработанный годами. Годами из прошлой жизни, месяцами из этой. Илья после секундной заминки тоже поднялся.

— Тоже, может, чем-то помогу, — неуверенно сказал он.

— Идём, — кивнул я.

Глядя на нас, зачем-то поднялся и Якубов. Я даже говорить ему ничего не стал, мы с Ильёй поспешили в другой вагон.

В десятом вагоне нас встретила проводница и махнула рукой в сторону третьего отсека. Там, на нижней полке у окна, лежал мужчина лет сорока, скрюченный в позе эмбриона. Лицо его было желтовато-серым, покрытым испариной. Дышал он часто и поверхностно. Рядом валялся пластиковый пакет, в который его, видимо, рвало.

— Сколько раз вырвало? — сразу же спросил я.

— Шесть, — простонал он. — Может, семь. Я уже сбился. И облегчения никакого, доктор, только хуже становится. В живот словно гвоздь забили. И в спину отдаёт. Сил нет терпеть.

Я достал прихваченный с собой тонометр и фонендоскоп. Принялся за осмотр.

— Что вчера ели? — спросил Илья.

— Шашлык, — простонал пациент. — У друга юбилей был, посидели хорошо так.

— Жирный шашлык был? — вздохнул я.

— Из баранины, — простонал мужчина и еле сдержал новый рвотный позыв. — Вкусный, зараза!

Пока Илья собирал анамнез, я занимался осмотром. И внешним: пальпировал живот, измерял давление, пульс. И через прану. Поджелудочная, без вариантов.

Острый панкреатит на фоне алкогольно-пищевой провокации. Классика, заболевание «выходного дня». И опасное, потому что острый панкреатит — это потенциально летальное состояние, при тяжёлых формах смертность достигает тридцати процентов.

Прана чётко показывала потоки, ведущие к поджелудочной железе. Она в состоянии острого отёка, ткани воспалены, ферменты начали аутолиз, то есть железа в буквальном смысле начала переваривать саму себя. Уровень амилазы я бы оценил как поднятый в пять-шесть раз от нормы минимум. Тяжесть средняя, не лёгкая, но и не молниеносная.

— Острый панкреатит, похоже, — Илья был того же мнения. — Надо в больницу.

— Вызовите скорую к ближайшей станции, — распорядился я проводнице.

Она тут же убежала выполнять распоряжение. Любопытные пассажиры то и дело заглядывали в наш отсек.

— Пока что стандартные рекомендации, — я посмотрел на Илью, давая ему закончить.

— Голод, холод, покой, — кивнул Бумагин. — Покой уже есть. Никакой еды, никакой воды, даже глотка нельзя. Холод на живот, надо сбегать в вагон-ресторан, там наверняка есть холодильник.

— Сейчас, мороженое принесу! — проводница уже успела позвонить в скорую и теперь метнулась снова в своё купе.

Пациент вдруг хрипло засмеялся.

— Постоянно думал, для чего вообще в поездах это мороженое продают втридорога, — поморщившись, проговорил он. — А вот оно зачем, оказывается. Надеюсь, платить за него не заставят.

Ну, если шутит — то всё будет хорошо.

Проводница принесла мороженое. Мы обернули его полотенцем и положили пациенту на эпигастрий. Он застонал, но затем стон постепенно превратился в облегчённый выдох.

— Полусидя, — продолжал распоряжаться Илья. — Чтобы поджелудочная не давила на солнечное сплетение. Колени к груди. И не двигайтесь. Дышите ровно. Скорая будет через… — он посмотрел на меня, я пожал плечами, поскольку расписания не знал, — через сколько-то, в общем. Скорая разберётся.

Я тем временем незаметно пустил в зону поджелудочной мягкий поток праны. Не лечащий, а противоотёчный и противовоспалительный. Снять остроту, чтобы до приезда скорой пациент дотянул в стабильном состоянии. Я не собирался его лечить полноценно, острый панкреатит лечат в стационаре, под капельницами, с биохимией и УЗИ. Но облегчить до приезда скорой я мог.

И облегчил. Мужчина минут через пять заметно успокоился, дыхание выровнялось, цвет лица из землисто-жёлтого стал чуть более розовым. Илья посмотрел на это с лёгким удивлением. Он, как гастроэнтеролог, знал, что острый панкреатит так быстро не отпускает. Ничего, это всегда можно объяснить фразой «в медицине бывает всякое».

В этот момент сзади раздался характерный щелчок.

Я обернулся. Якубов стоял в проходе, держа телефон на вытянутой руке, и снимал нас.

— А что? — поймав мой взгляд, невозмутимо сказал он. — Может, материал для статьи получится. «Самоотверженные врачи в поезде дальнего следования». Народ должен знать своих героев. Я частный канал веду в «Максе», туда и выложу.

Я вздохнул и закатил глаза. Но сейчас был сконцентрирован на пациенте.

А вот соседи пациента не промолчали.

— Мужчина! — укоризненно возразила женщина. — Уберите телефон. Тут человеку плохо, а вы как стервятник.

— Это не ваше дело, я работаю, — огрызнулся Якубов.

— Убери телефон! — поддержал её мужчина. — Совсем уже оборзел, сейчас тебя пойду в туалете сниму и тоже канал заведу!

Другие пассажиры подключились и тоже принялись требовать выключить телефон. В конце концов Якубов сдался и спрятал его в карман.

Прекрасный плацкартный народ. Порадовали меня.

Через двадцать минут поезд встал на станции. На перроне нас уже встречала бригада скорой с каталкой. Илья и я проводили пациента до выхода, передали бригаде, коротко надиктовали анамнез, симптомы, давление и пульс. Фельдшер всё записал.

Учитывая мою помощь праной — с пациентом всё будет хорошо.

— Голод, холод, покой, — напоследок зачем-то ещё раз повторил Илья.

— Спасибо, коллега, — фельдшер пожал ему руку. — Дальше наша работа.

Мы развернулись и пошли обратно к вагону. Мимо нас на улице прошмыгнул Якубов с телефоном в руках.

Мы вернулись к себе в вагон и перевели дыхание. Поезд тронулся.

— Ой! — внезапно испуганно проговорил Бумагин.

Я посмотрел на него. Он, расширив глаза, глазел в