Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

— Затем, Волк, что Касимовы грамоты — это удавка. Сейчас она лежит свободно, а затянется в один день. Купец мёртвый, река болтливая. Кто-нибудь в Устье спросит, отчего Касим перестал с власть имущими связь поддерживать, хотя сам уже приплывал на торг. Почему он рабов не купил? И всё, приплыли. Один раз мы с ними в Устье сходим и все. Второй раз с этими грамотами нас вздёрнут.

— Так не ходить в Устье, — пожал плечами Волк. — Брать на воде, как брали.

— И сидеть на серебре, как старый пёс на кости, — подал голос Гнус. — Вроде кость, а грызть-то нечем! Ты шёлк куда понесёшь? Лешему продашь? У нас добра немеряно, а купить на него в лесу можно только шишек.

Волк глянул на Гнуса так, что другой бы заткнулся. Гнус не заткнулся, только подобрал ноги.

— Говори, Кормчий, — Бурилом подкинул в огонь полено. — До конца говори.

Я присел у камня, чтобы видеть все лица разом.

— Я договорюсь и Грек справит нам настоящую купеческую грамоту, с печатью. Лесная артель мыловаров — варим мыло и возим в город на продажу. Мытарь на заставе открывает мешки, а там мыло. Он берёт пошлину с товара, машет рукой — и мы проходим. А что под мылом лежит, на самом дне, того мытарь не ищет. Кто станет рыться в грузе? Никто сроду не рылся.

— А Грек твой нас не сдаст? — Микула почесал бороду чёрными пальцами. — Грамота — это его голова на кону рядом с нашими.

— Потому и не сдаст. Грек считать умеет лучше любого мытаря. Мы ему мыло — он его сбывает через свою лавку за долю. Если захочет, мы ему и южный товар дадим. Он и его сбывает, за долю пожирнее. Сдаст нас — потеряет реку, которая несёт ему серебро сама.

Дубина крякнул, поскрёб затылок.

— Это что ж выходит. Мы вроде как тати, а вроде как честные мужики с грамотой?

— Выходит так. Снаружи — артель. Внутри — ватага. Вывеска мыльная, а товар с бусурман взятый.

Под навесом стало тихо. Полено в костре стрельнуло, рассыпав искры. Я видел, как мужики ворочают эту мысль, примеряясь, с какого конца брать. Не привыкли они так. Грабить — понятно. Прятаться тоже понятно. А вот ходить у князя под носом с его же печатью, кланяться мытарю, платить пошлину со своего разбоя — такое в их головах укладывалось со скрипом.

Первым уложил Волк. Он поднял глаза на меня, и в них появилось то выражение, с каким он когда-то разглядывал первый самострел.

— Хитро, — сказал он нехотя. — Подло даже. Мне нравится. Только запомни, Кормчий: я мылом торговать не стану. Я при этом мыле — охрана.

— Как это не станешь? — нарочито удивился я, слегка провоцируя волчару. — А мы под тебя это дело хотели. Ну все, мужики, сворачиваемся. Волк в торгаши не хочет…

Народ заулыбался. Подошедший Лыко крякнул и сунул Волку локтем в бок.

— На тебя Гнус плохо влияет, — Волк хмыкнул, а Гнус возмущенно вытаращился на него. — Я понял, что и ты им торговать не собираешься. Варить для отвода глаз и все?

— А больше ничего не нужно. Если что, торговать Гнус будет, у него рожа подходящая.

— Чего это у меня рожа? — вскинулся Гнус.

— Хитрая, — сказал Бес из тени. Мужики заржали, Гнус надулся, но по глазам было видно — доволен.

Бурилом поднял ладонь, смех стих.

— Я услышал, — сказал он. Помолчал, глядя на брусок у огня. — Складно выходит. Чужое имя бросаем, своё заводим. Грамота, мыло, Грек. Добро, Кормчий. Быть по сему, — он перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был как палец, упёртый в грудь. — Тогда договоримся так. В Устье под Касимом вы идёте первый и последний раз. Выжать из этого имени всё до последнего — и похоронить. Понял меня? Даже если Грек не согласится — больше рисковать не станем.

— Затем и собрал, Атаман. Теперь давайте решать, что закупаем.

Микула с Дубиной разом подались вперёд, и я понял, что списки у обоих готовы давно — ещё с того дня, как застучали топоры на яру.

— Стало быть, так, — Бурилом упёрся ладонями в колени. — Весь общак не потащим. Это первое, об этом даже спора не будет. Серебро ляжет в схрон. В лари сложим рубленого ровно на закуп, сверху прикинем на пошлину, на взятки. Из товара берём масло оливковое, часть, не всё. И шёлку штуку.

— Шёлк-то зачем продавать? — нахмурился Дубина. — Жалко. Добро ведь какое.

— А его и не продавать, — усмехнулся я. — Шёлк — это смазка. Где грамота скрипит, там отрез шёлка подсунешь — и заскользило. Тиуну поклониться, писарю глаза прикрыть. Такой кусок в нужные руки откроет ворота шире, чем куны.

Дубина покивал, хотя по лицу было видно — отдавать такую красоту на подмазку чьих-то ладоней ему жалко до зубовного скрежета.

— Теперь слушаю мастеров, — сказал я, беря в руки кусок коры и уголёк. — Микула, начинай. Что берём?

Кузнец ждал этого вопроса, как сухая земля дождя. Он даже привстал.

— Крицу сырую не брать, — отрезал он. — Пусть ею мытари давятся. В крице половина веса — шлак, я из неё неделю буду дрянь выколачивать. Брать готовое полосовое железо. Прутья, полосы — мне с ними работа сразу сладится. Уклад брать обязательно, сколько дадут или сколько увезти сможете. Без уклада я вам ни лезвия наварить, ни топора справного сделать не смогу. И цветного металла — свинца, меди. Свинец на грузила, на заливку. Медь на клёпку и котлы.

— Сколько железа? — спросил Бурилом.

— Сколько струг свезёт, столько и мало, — Микула развёл чёрными ручищами. — Атаман, у нас на яру целая деревня встаёт. Каждому срубу — скобы, петли, гвозди. Каждому мужику — топор. Железо в лесу не растёт.

— Запишем — берём с запасом, — сказал я. — Дубина, твоё слово.

— Пилы, — выдохнул он так, будто это слово держал за пазухой год. — Двуручные, две. Нет, три. Кормчий, ты пойми, мы брёвна топорами пластаем, это ж слёзы, а не работа. С пилами я тебе хоромы поставлю к холодам. Ещё скобели, тесла, буравы разные — большой, малый. Долота. У меня инструмента — топор да горе. Для Гнезда хватало, а сейчас строить целый город велено.

— Город не город, а баню первой, — вставил Волк. Мужики хмыкнули.

— К железу и дереву добавляю от себя, — сказал я. — Лемеха для плугов. Хоть мы сабли и отдали Микуле, но он пока сделает лемеха время