Яд Павильона Глициний - Виталий Хонихоев

И нет, у меня нет бзика насчет «сакральности человеческой жизни» и всего этого «не убий». Человечество два миллиона лет только и делало что убивало себе подобных и я — не исключение, я тоже следую этой славной традиции. Однако плясать под дудочку Мамочки Фудзино — себя не уважать. Аканэ вон попробовала и где она сейчас?

Так зачем же я, уважаемая Старшая Фрейлина Принцессы Весенней Луны, Кодама-но Аяко — сижу на крыше в час Крысы, одетая в темное и немаркое, с ножом на поясе и мотком веревки через плечо?

Не знаю. Что-то странное происходит со мной, и я хочу найти ответы, но сперва нужно правильно поставить вопросы, ведь так? Например — почему некая Кодама-но Аяко совсем не вспотела во время поединка с Бай Лин? Та, конечно, восхитилась, сказала что-то про «грациозность воительницы», дескать мастер не тратит лишних усилий и вообще, минимальными стараниями — максимальный результат, но я-то знаю, что тут не в движениях дело. Я — концентрировалась, была вовлечена, я неминуемо должна была устать, потерять концентрацию, но… нет.

И после урока с этой мечницей — во мне все еще клокотала энергия, требуя выхода. Мысленно я решила, что останусь в павильоне и никуда не пойду, не хватало еще во имя Мамочки по крышам скакать, прямого приказа не было, да и не подчиняюсь я ей, а что не поняла намеков, ну так тупая я, чего уж тут. Какой с дурочки спрос? Учитывая обычный образ действий моей любимой бывшей начальницы, можно и на засаду нарваться, с нее станется обоим сторонам подыграть. Так я решила. Но уже через полчаса, лежа на спине и глядя в темный потолок, через полчаса счета белых овечек и попыток медитировать, выкинуть из головы Принца Рэндзи вместе с Мамочкой, темными глазами Бай Лин, которая теперь зовет меня «Сан-сенсей», уже через полчаса я откинула одеяло села на своем футоне и, четко и внятно — произнесла ругательство. Ксо.

Мне нужны ответы. Почему в мою самую первую вылазку я едва могла себя подтянуть на свой собственный рост, а сегодня — вспорхнула вверх как птичка, не замечая ни высоты, ни собственного веса? Почему, когда я бегу по крыше, ноги сами собой находят безопасный путь и я не издаю ни звука, как это вообще возможно? Я — сильнее, быстрее и координированней чем я сама полагала. Но как это возможно? Кодама-но Аяко — дочка архивариуса… откуда у нее такие умения? Что знает этот чертов Принц Рэндзи? Расставлена ли этой ночью засада в Павильоне Осенней Грусти?

Эти вопросы вздернули меня на ноги, вдели в темное и немаркое, заткнули нож за пояс и выбросили на крышу.

Крыша под ногами — черепица, чуть шершавая, ещё хранящая дневное тепло, и я скольжу по самому коньку, там, где черепица уложена плотнее и не скользит, там, где меньше всего шансов сдвинуть что-нибудь и отправить вниз со звонким грохотом. Ночь тёплая, почти летняя, воздух неподвижен и насыщен запахом цветущих слив из какого-то сада внизу, откуда-то тянет дымком — не пожаром, просто кто-то разжёг жаровню, — и ещё чем-то сладким, смолистым, то ли лаком с деревянных перил, то ли благовониями из чьего-то открытого окна. Луна — огромная, яркая, заливает всё вокруг молочно-белым светом, и я двигаюсь короткими перебежками от тени к тени, от одного навеса к другому, от декоративного дракона на углу крыши — холодного, шершавого под пальцами, с отбитым когтем на левой лапе — до следующего.

Там, где крыши не сходились вплотную, я разгонялась по скату, отталкивалась от самого края, перелетала через провал и приземлялась на обе ноги и руки сразу, мягко гася звук и инерцию, и сразу замирала, прижавшись к следующему коньку. Там, где нужно было спуститься — цеплялась пальцами за резной карниз, уходила вниз на вытянутых руках и отпускала в последний момент, падая мягко, на носки, чуть присев, не издав ничего кроме едва слышного шороха. Там, где нужно было подняться — находила пальцами щели между камнями фундамента, между досками галереи, между завитками деревянной резьбы, и тело шло вверх легко, почти без усилия. Мое тело продолжало меня удивлять. Нет, я знаю, как нужно красться, проделывала это сотню раз если не больше, но сейчас мне как будто было легче чем когда-либо.

Патруль я услышала раньше, чем увидела — сперва звяканье металла о металл, негромкое, ритмичное, в такт шагам, потом скрип подошв по каменным плитам галереи, и я уже была за парапетом, уже лежала на черепице, вжавшись в неё всем телом — тёплая, шершавая глина под щекой, под ладонями, под коленями. Трое из Императорской Гвардии. Они шли по галерее, огибающей внутренний сад — три фонаря качались в такт шагам, бросая на колонны и стены длинные, переламывающиеся тени. Доспехи на них были пластинчатые, из узких лакированных полосок, уложенных горизонтально и стянутых шнуром — красным у среднего, у двух крайних синим, — и поверх доспехов широкие рукава придворного платья, пёстрого, с крупным узором, неуместно нарядного для ночного обхода, как будто их выдернули прямо с какого-то пира и поставили в строй. За спиной у каждого — юми, большой, асимметричный, почти в рост человека, колчан со стрелами на боку, и мечи в лакированных ножнах, подвешенные низко, почти у бедра. Средний что-то сказал негромко, правый засмеялся — коротко, носом, — и они прошли мимо, фонари качнулись за поворотом и пропали, и ещё долго было слышно, как затихают вдали мерные шаги.

Некоторое время я так и лежала, вжавшись в теплую черепицу на крыше и обратившись в слух. Патруль прошел, над головой все так же расстраивала меня ярким светом полная луна, где-то далеко-далеко — залаяла и завыла собака. Снова наступила тишина.

Я переждала еще и на счёт «двадцать», — двинулась дальше.

А вот и Павильон Осенней Грусти показался впереди, с закрытыми ставнями, резные карнизы его крыши чернели на фоне светлого ночного неба чёткими зубцами. У входа горел одинокий фонарь — неяркий, янтарный, — и круг его света лежал на утоптанной земле ровным пятном, не достигая ни до левого угла павильона, ни до правого. Щели в ставнях были темны. Я остановилась на коньке ближайшей крыши и смотрела — на ставни, на фонарь, на то как лежат тени и где именно они густеют до непрозрачности. В саду за павильоном стрекотали цикады — ровно, без