Яд Павильона Глициний - Виталий Хонихоев

Напротив Павильона Осенней Грусти — был пруд с Беседкой Цветков Лотоса, тот самый на котором танцевала Бай Лин и ее подружки, в то время как Императрица наблюдала за ними, сидя на мягких подушках рядом с Госпожой Кагуя.

Сидя на краю крыши я прикинула расстояние. Перепрыгнуть не выйдет, Павильон Осенней Грусти расположен наособицу, придется спускаться и скользить вдоль стены, уже потом — преодолевать стену или иметь дело с ловушками у дверей. Почему-то я не сомневалась в наличии ловушек. Или там все-таки засада? Трое, нет, пятеро мужчин с мечами, готовые к тому, чтобы напасть. Вместо Принца Рэндзи — тряпичная кукла, свернутое одеяло, манекен с надписью «Обманули!» под тонкой простыней. Как только я замахнусь — рухнут перегородки и в комнату ворвутся мечники… и, судя по всему, зарубят на месте. И Мамочке даже не придется пальцем тыкать, все и так ясно, Принц Рэндзи раскрыл заговор, вот она — приспешница коварной Принцессы Весенней Луны, ее карманная убийца — лежит на полу двумя кусками в луже крови. Скольких же кроликов одним этим камнем Мамочка убьет? И от Рэнки подозрения отведет, и виновница уже померла… вдобавок и Соно-химэ подставит. А за нее никто потом мстить не придет, идеальная жертва на заклание, кому бы то ни было — будь то Лорду Мичитаке или Лорду Токихире или самой Императрице… да кому угодно.

Вглядываюсь в темную громаду Павильона. Еще можно повернуть назад, думаю я, повернуть и сделать вид что ничего и не было, никуда не выходила…

Выдыхаю, хватаюсь кончиками пальцев за карниз, скольжу вниз, повисаю, разжимаю пальцы и мягко пружиню ногами, об землю, перекатываясь в бок. Исчезаю в тени у стены.

Глава 16

Глава 16

Большинство павильонов во внутреннем дворе Императорского Дворца устроены примерно одинаково, это большой прямоугольник, где стенами служат переходы и коридоры, в одной из сторон прямоугольника — возвышается основное здание, обычно в несколько этажей. Иногда таких вот зданий может быть несколько, у Госпожи Кагуя Павильон Сосен и Цитр имеет по такому вот зданию на каждой из сторон, кроме восточной — чтобы не заслонять восход.

Павильон Осенней Грусти бонвивана, любовника, поэта и по странному совпадению обстоятельств еще и детектива Принца Рэндзи ничем не отличался от остальных таких же, а по своим размерам был даже меньше, чем наш Павильон Весенней Луны. Одинокое здание и квадрат стен-переходов вокруг. Где-то там в центре — внутренний дворик или атриум как его называют в старой Европе. Хотя сейчас-то Европа как раз молодая… мда.

Я лежу на крыше Павильона Осенней Грусти, вжимаясь всем телом в остывающую после жаркого дня черепицу, сделанную из коры местного кипариса, и смотрю внутрь дворика-атриума. Зрелище, что предстало передо мной заслуживает отдельного описания, я-то рассчитывала либо на засаду, либо на то, что никто ничего не подозревает. И в том, и в другом случае все должно было быть, как всегда, все должны были спать или делать вид что спят, фонари должны были быть погашены, кроме парочки ночников, одного у входа и другого в центре дворика. Хорошая засада так и должна быть устроена, что тот, на кого она расставлена — не заметит, пока не попадет в нее.

Однако сцену в атриуме Павильона Осенней Грусти обыденной не назовешь. Для начала тут полным-полно фонарей, пару десятков, не меньше. Однако все они выставлены в одной стороне, у дверей помещения, выходящих во внутренний дворик. Так что возникает странная картина — половина двора освещена, вторая же погружена во мрак. Посередине, в самом центре дворика, в чайной беседке — поставлен столик. За столиком сидит мужчина в темно-лиловом одеянии в черной чиновничьей шапочке на голове, в руке у него кисть, перед ним стопка бумаги. Чуть в стороне — чашка для сакэ и белая фарфоровая бутылочка, наверняка наполненная этим напитком. Со стороны — типичная картина местного аристократа, которых хлебом не корми, а дай стих сложить… что в общем и неудивительно, если учитывать что популярностью у дам здесь пользуются не те кто может врага пополам мечом развалить или там провинцией управлять, а те, кто лучший стих сложит и сумеет в эти пять-семь-пять-семь-семь слогов уложить и намек на время года и разницу в социальном статусе и конечно же свое желание все же залезть под двенадцатый слой одеяния. Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам…

И да, само по себе явление Принца Рэндзи (а я уверена, что это именно он там сидит) — не удивительно. Он и должен сидеть за низеньким столиком с кистью для каллиграфии в руке, а перед ним должна быть стопка бумаги, чернильный камень, пресс-папье из яшмы или нефрита, какой-нибудь мифический зверь, скорее всего талисман рода. А он сам и должен хмурить брови и кусать себе губы, глядя на белый лист бумаги и выдумывая что-то в духе «я вам пишу, чего же боле».

Удивление вызывало время. Час Крысы закончился, только что начался час Быка, на небе обильно высыпали звезды, Хранитель Времени перестал бить в гонг, дворец заснул, на ногах осталась лишь ночная стража и то, я-то знаю, как эти бездельники в караулах спят… в это время достопочтенные джентльмены и дамы из высшего света заняты совсем другими делами. Те, кому повезло разделить ночь с возлюбленными — мило развлекаются, играя в уточек-мандаринок на пруду, тучку и дождик и вообще пасутся среди лилий, изучая благословенные изгибы, предаваясь языческим радостям жизни. Те, же к кому среди ночи никто не сдвинул перегородку-сёдзи с коротким «не бойся Маша, я — Дубровский» — спят и видят седьмой сон. Бдеть по ночам тут не принято, хотя бы потому что для такого вот бдения нужно полуночное масло жечь, а очищенное масло с ароматическими добавками для запаха — стоит дорого. И даже так — все равно местные светильники и фонари нормального света не дадут, писать стихи при таком освещении — только глаза портить. И это первое что вызывало удивление — время для полуночного бдения Принца Рэндзи.

Это можно было бы списать на чудаковатость конкретного персонажа, о нем по двору много слухов ходило, но кроме странного выбора времени для написания стихов было еще кое-что. Низенький столик перед ним был слишком большим для него одного. И на противоположной от него стороне столика — лежала такая же