Отступление - Константин Градов

Который из них сейчас читает свою четверть у своего огарка? И знает ли он, что она четверть?

Глава 15

«Ночь без командира»

Раненых у меня в лощинке было к ночи одиннадцать, и я знал каждого по тому, как он дышал.

Тяжёлых положили в яму от снаряда, углубив её сапёрной лопаткой и завесив сверху шинелью на двух воткнутых прикладах, — чтобы огарок не выдал нас с того берега. При огарке фельдшер перебинтовывал одного, у которого сквозь повязку опять пошло. Свет был жёлтый, куцый; в нём двигались только руки фельдшера да их тени по стене ямы, а лиц не было. И это было к добру: на лица я нагляделся днём.

Приказ на отход лежал у меня за обшлагом, дошедший наконец целым: не куском, как днём, а весь — с рубежом, часом и переправой, названной приметой, которую я знал. Полк отходил за реку, к утру, старым бродом ниже колена, тем самым, на который весь день впустую смотрела основная наша позиция. Германец днём взял левее и укатился на восток, за спину; брод остался пуст и наш, и по нему теперь надо было увести всех, кого удастся.

Всех я увести не мог. Я мог увести тех, до кого дотягивался голосом и ногами посыльного: свой центр, раненых, свою связку. До Зотова на левом краю голос не доставал. До Прошки на правом — тоже. До Сибиряка, ушедшего утром к стыку и с тех пор пропавшего, не доставал и подавно.

К Зотову и Прошке я послал по человеку с полоской и одной короткой вестью: отходить по условию, к реке, старым бродом.

Послал — и всё. Дальше каждый решал сам.

Михеев присел рядом на корточки, при книжке, и молчал. Ему тоже было нечего делать, кроме как ждать, а ждать он умел так же ровно, как считать.

— Зотов снимется по расходу, — сказал он наконец, не мне, а вслух, будто выверял итог. — Прошка — по условию. Сибиряк, ежели жив, дорогу знает.

— Знает.

— Стало быть, дойдут.

Я не поправил его: поправлять было нечем.

Поднял огарок к обшлагу, перечёл ещё раз час и брод. Загасил.

Стало темно и слышно. За рекой, далеко влево, куда ушёл германец, глухо и редко погромыхивало, будто там, в чужом уже тылу, ворочали что-то тяжёлое, не спеша. А над нами было тихо, и в этой тишине я различал одиннадцать разных дыханий и двенадцатое — своё.

Как прошла эта ночь на краях, я узнал уже за рекой. Зотов доложил скупо, Михеев показал свою книжку, про Сибиряка рассказали охотники. Прошка сказал ровно три фразы. Тогда, в лощинке, я ничего этого не видел. После свёл их рассказы по порядку.

Зотов на левом краю снялся, когда у него осталось восемь лент и когда слева от него перестал стрелять сосед.

Часов у него не было. Он смотрел на две вещи: на ленты и на чужой фланг.

Ленты Зотов знал до штуки. Сам набивал, сам зарывал вторую половину, сам днём её распечатал. Теперь в темноте вёл счёт на ощупь, ладонью по коробам: полный, полный, початый, пустой. Восемь лент оставались порогом: ниже него позицию уже не держали, а дожигали остаток и встречали утро с голой машиной.

Сосед слева стих с полчаса назад. Не разом — реже, реже, и нет. Зотов послал одного из связки проверить, не бережёт ли сосед патроны.

Связной вернулся скоро.

Соседа не было. Не побит, не смят — ушёл. Снялся раньше и тихо, никого не предупредив. На пустом бруствере остались худой сапог и остывший котелок.

Расход дошёл до порога. Фланг опустел.

Зотов стал сниматься.

Максим поставили на катки и потащили на лямках. Воду из кожуха не сливали: некогда. Ленты разнесли по людям, чтобы не пропали разом. Троих раненых уложили на две шинели-волокуши; четвёртый мог идти, его взяли под руки.

Зотов пересчитал связки. Две были полными. В третьей осталось трое: четвёртого потеряли днём, и никто не видел где.

К мельнице он не пошёл. Она горела и освещала подходы. Зотов повёл людей к трём ольхам у брода, а оттуда — низом, к реке.

Михеев вывел за ночь больше народу, чем у него было своего, и половину этого народа до темноты в глаза не видел.

Ему достался промежуток — жидкая цепь необученных без пулемёта, которую днём он самовольно увёл к выселкам. К ночи туда потянулись чужие.

Ремизовского участка не стало. Те, кто не полёг и не ушёл наугад к неназванной деревне, стягивались к дыму, движению, к любому человеку, который стоял на ногах и говорил, куда идти.

Михеев стоял на перекрёстке двух тропок, при книжке и с фонарём под полой. Каждому подходящему говорил одно:

— Какой части? Ко мне становись. Пойдём на реку.

Набралось его десятка полтора и чужих около двух десятков — из трёх разных рот, без общего старшего.

Михеев разбил их на связки по четыре. В каждую поставил хоть одного человека при оружии и в разуме.

— Эти четверо твои, — говорил назначенному старшему. — Гляди, чтобы все дошли. Отстанет один — всей четвёркой стойте.

Маршрут к выселкам оказался перерезан. Германец, уходя, оставил у ручья заслон; оттуда один раз ударили по головным. Михеев не полез под второй выстрел и повёл людей полем — дальше, дольше, зато в обход.

Шёл он в хвосте и перекликал связки не по фамилиям, чужих фамилий он не знал, а по счёту:

— Первая?

— Тут.

— Вторая?

— Тут.

— Третья?

Третья не ответила.

Михеев остановил всю колонну. Не двинулся, пока третью не нашли: сбились на меже и ушли в сторону.

За реку не дошли двое ремизовских, оба немолодые, оба вымотанные до края. Отстали на последней версте. Хватились их уже у воды, когда на востоке серело. Возвращаться было нельзя.

Михеев поставил против них не крестик, а чёрточку.

«Пропал», не «убит». Врать в книжке он не стал.

Сибиряк шёл самой дальней полосой — верхом над поймой, в обход стыка и брода, где мог стоять германец.

С ним было пятеро охотников и двое чужих раненых, подобранных по дороге. Один мог идти, опираясь на плечо. Второго тянули на волокуше.

Сибиряк шёл последним из тех, кто ещё шёл: прочёсывал верхом свой участок, собирал отбившихся. Поэтому к обрыву вышел уже перед рассветом.

Над тропой стоял германский дозор — четверо или пятеро. Они