Отступление - Константин Градов

притянутой к груди ремнём, остановился и спросил меня — меня, чужого офицера, — где деревня. Какая деревня, он и сам не знал. Ему велели идти к деревне. К какой — то ли не сказали, то ли он не расслышал в грохоте, то ли тот, кто говорил, уже не мог поправить. Он шёл к деревне вообще, к любой, лишь бы была крыша и в ней кто-нибудь, кто скажет, что делать дальше.

— Капитан ваш где? — спросил я.

Он поглядел на меня, пожевал губами. Свободной рукой всё поправлял ремень, которым была притянута к груди простреленная, — не для дела поправлял, а чтоб рука что-то делала, покуда голова искала слова.

— Убило капитана. Ай ранило. Тащили которого-то на бурке — не разобрал, его ли. — Он повёл здоровой рукой куда-то за спину, в дым. — Стояли мы. Крепко стояли. Он не велел сходить. Дойдёт, говорит, приказ отходить — отойдём, а без приказа стоять. Ну и стояли. А приказ-то… — Он не договорил.

Ремизов был убит или вынесен раненым, я тогда не знал. Для его людей разницы уже не было: приказать им больше было некому.

Михеев в это время делал то, чего я ему не приказывал.

Ему было велено держать связь и держать проход в середине, покуда через него идут раненые. Раненые шли — сперва мои, потом чужие, соседские, и он пропускал и тех и других, не разбирая, чьи. А когда германский огонь перевалил через дорогу и стал ложиться уже за проходом, в тылу, отрезая второе место от первого, Михеев не стал ждать от меня слова. Он снял людей с середины — жидкую цепь необученных, ту, что стояла в промежутке без пулемёта, — и увёл их не туда, куда было велено вчера, а низом, к выселкам, вслед за ранеными, потому что вчерашнее «второе место» уже горело, и вести туда людей значило вести их в огонь.

Он рассказал мне это после — коротко, без гордости и без вины, как докладывают о сделанном:

— Приказ ваш был — второе место. А второго места нет. Есть огонь на месте втором. Я и повёл на выселки. Не спросясь. Ежели не так — виноват.

— Так, — сказал я. — Так, Михеев.

* * *

К вечеру огонь осел.

Он не кончился — осел, отодвинулся, ушёл влево и назад, туда, куда ушёл германец, обойдя нас и покатившись дальше на восток, в чужой уже тыл, мимо нас, оставив нас сидеть на нашем берегу, целыми и никому не нужными. Мы держали брод, на который никто не пошёл. Мы удержали то, чего у нас не отнимали. А то, что отнимали, — стык, соседа, дорогу, — отняли, не спросив нас, слева, где нас не было.

Я сидел в лощинке, и передо мной был мой центр — тот единственный кусок рубежа, который я в этот вечер знал в лицо. Моя связка, Михеев с книжкой, телефонист при мёртвом аппарате, десяток стрелков в канаве. Это я видел. Это я держал. А больше я не держал ничего — потому что больше ничего не видел.

В воздухе стоял тот кислый, тёплый, ни на что не похожий дух, что остаётся после долгого артогня, — жжёная земля пополам с толом, — и от него першило в горле и хотелось сплюнуть, а слюны не было. Молодой в канаве сложил свою девятку обратно в подсумок — не рядком уже, а как попало, ссыпал горстью, и застегнул клапан, и руки у него были в той же засохшей глине, что с утра, только теперь он их не вытирал. Он девятку не тронул за весь день — ни разу так и не выстрелил, германец до него не дошёл. Девять патронов, которые он весь день берёг и считал, остались при нём целыми, и он глядел на подсумок теперь так, будто патроны его обманули: столько было беды, а они и не понадобились.

Про Зотова я знал последнее, что он распечатал зарытое и сосед слева пока стоял. Было это в полдень. Что с ним теперь, вечером, — стоит ли, снялся ли к ольхам, жив ли, — я не знал. Про Прошку я знал, что он перенёс машину и работает с нового угла и что Акимов у него тяжёлый, и что с ним теперь — я не знал. Сибиряк с утра ушёл влево, к стыку, глядеть за германца, и с утра от него не было ничего, а к стыку весь день валил вал, и был Сибиряк жив или лёг там, за коленом, глядя в свою переправу, — этого я не знал тоже.

Я собрал за год порядок, чтобы люди мои дрались без меня. И вот меня не стало — не убило, отрезало.

Под вечер приполз посыльный от полка. Не от Окунева даже — от полка, из фольварка, где чертили красным по синему. Он приполз с приказом, и приказ был про отход.

Я развернул его у огарка. И понял, отчего чужие соседские люди брели днём к деревне, которой не назвали.

Приказ был не один. Он рассыпался по дороге на куски, и до меня дошёл кусок — про то, что общий отход, что за реку, что к утру. А куда именно, каким рубежом, через какую переправу — этого в моём куске не было. Это ушло с другим посыльным, к другому участку, и тот участок теперь знал куда, но не знал когда, а я знал когда, но не знал куда. И Зотов знал, верно, третье. И Прошка — четвёртое. Один приказ, разорванный на всех, и у каждого в руках его четверть, и ни у кого — целого.

Тогда, на той дороге, в первые дни отхода, всё было проще и страшнее: приказ был цел, и надо было решиться его нарушить, взять грех на себя и увести людей вопреки бумаге. Тогда мучило мужество. Тут мужества не требовалось вовсе. Тут был один приказ, верный, честный, разумный, — и не было никакой возможности донести его целиком до тех, кому он писан. Не нарушить его было страшно, а собрать. Свести четыре четверти в одно решение, когда четыре человека сидят по четырём краям в дыму и каждый держит свою четверть и свой счёт патронов.

Я поглядел в темноту за лощинкой — туда, где был Зотов, и Прошка, и стык, и Сибиряк, и весь мой разорванный, отвоевавший впустую