Отступление - Константин Градов

Сибиряк заметил их первым.

Отходить назад было поздно: на востоке серело, а за спиной оставалось открытое поле и двое раненых.

Он повёл охотников сквозь дозор.

Двое остались внизу при раненых. Сибиряк с тремя подобрался ближе.

Первого германца сняли ножом. Второй успел обернуться и вскинул винтовку.

Кинули одну гранату.

Рвануло близко, ослепило обе стороны. Охотники пошли вперёд со штыками. Германцы били наугад, ослеплённые вспышкой. Одна пуля вошла Сибиряку в бок, низко.

Он сел, не упал. Показал рукой вперёд: не стойте.

Двое германцев остались на тропе, остальные ушли в темноту.

Двое из связки, назначенные на случай ранения старшего, подхватили Сибиряка без команды. Ещё двое взялись за волокушу. Пятый поддерживал ходячего раненого и нёс винтовку Сибиряка.

Пока несли, Сибиряк оставался в памяти.

На спуске его качнуло, и он сказал тем, кто был впереди:

— К броду забирайте. Левее. Правее топь.

Они взяли левее.

К броду донесли живого.

К свету раздельные группы стали выходить к реке, и я стоял у брода и считал их не по головам даже, а по тому, откуда какая пришла.

Утро занималось тихое, серое, безветренное. Река лежала гладкая, стальная. Над тем берегом, куда нам предстояло идти, стоял туман; над этим, который мы оставляли, уже светало.

Я стоял у самой воды, где колея спускалась к броду, — на том месте, куда весь вчерашний день смотрел, ожидая удара, которого не было. Теперь к воде выходили мои люди. Только не с той стороны, откуда я их ждал днём.

Первым пришёл Зотов — от трёх ольх, слева.

Тело пулемёта расчёт нёс на плечах, станок — следом. Зотов вошёл в воду первым, нащупывая дно, и вполголоса ругался на холод. За ним прошли две полные связки и одна в три человека.

Потом справа, низом, пришёл Прошка с двумя молодыми. Машины при них не было. Замок и прицел Прошка нёс за пазухой.

Он остановился передо мной.

— Машину осколком повело. Катки разбило. Замок с прицелом вынес. Остальное зарыл у огорода.

Помолчал и добавил:

— Акимова оставил там же. Накрыл. Место отметил.

Я кивнул.

Про машину и Акимова разбирать будем после, когда будет где разбирать и чем записывать. Сейчас Прошка дошёл сам и довёл двоих, которых ему оставили.

Следом полем показался Михеев. С ним шло вдвое больше людей, чем было в его цепи: свои, ремизовские, остатки ещё двух рот. Шли связками, перекликались на ходу.

Брод я им назвал. Как до него дойти, каждый решил сам.

Последним, уже по свету, от обрыва принесли Сибиряка.

Двое несли его под плечи и колени. Ещё двое тянули волокушу с чужим раненым. Пятый поддерживал второго и нёс Сибирякову винтовку.

Сибиряка положили у воды. Лицо у него было серое, но глаза оставались ясными.

Он узнал меня.

— Наши вышли?

— Вышли.

Он прикрыл глаза. Не потерял сознание, просто перестал держать их открытыми.

Из моих не хватало одного человека из зотовской связки. Из ремизовских не дошли двое. Остальные, кого я ждал у этого брода, вышли.

Замыкал я.

Вошёл в воду последним, когда люди были уже на том берегу или в реке. Холод взял по пояс.

Я обернулся один раз — на пустую лощинку, на догорающую вдали мельницу, на всё, что мы здесь удерживали и теперь оставляли.

Потом пошёл дальше, за своими, туда, где они меня уже ждали, дойдя без меня.

Глава 16

«Не за этот берег»

На новом рубеже нас поставили за деревней, в саду, который лето уже отработало: яблоки осыпались, и они лежали в мокрой траве, и по ним ходили, не глядя, и от раздавленных тянуло кислой брагой. Тут и считали.

Считать после боя — работа скучная и точная. Наспех нельзя. Отложить тоже. Михеев вёл её с утра, при книжке, у плетня. Я стоял над ним. Складывали.

Убитых вышло меньше, чем я боялся ночью. И больше, чем позволял себе к рассвету, у воды. Раненых тридцать с лишним, тяжёлых восемь. Тяжёлых снесли к фельдшеру ночью, к утру увезли в тыл на подводах. В счёте они уже проходили не нашими — сданными. Хоронить пришлось четверых. Донесли мёртвыми либо отошли под утро, не дождавшись подвод. Положили за садом, у канавы, где земля помягче. Михеев записал имена, откуда кто: двое сборных, чьих рот уже нет; тамбовский Гущин, который донёс чужого унтера до подводы, помог поднять его на солому, сел у колеса перевести дух и больше не встал; и молодой, из последнего пополнения, которого по имени знали третий день, — Михеев переспросил у соседа, чтоб не наврать в графу. Это был тот, кого Зотов утром недосчитался в третьей связке. Я постоял над ними ровно столько, сколько стоят, когда некогда, и пошёл к плетню. Долго стоять было нельзя. Живых было больше. Они ели, спали и требовали.

А хуже всех считались те, кого не было ни в одном из этих разрядов.

— Пропавших шесть, — сказал Михеев и повёл карандашом по строке. — Двое ремизовских: знаем, где отстали. Ещё четверо — одна сборная связка. Этих держу отдельно.

— Отдельно почему?

— Двоих видели у ивняка, когда колонна уже пошла к реке. Про четвёрку знаем последнее: ефрейтор Кондратьев привёл к развилке двух раненых и троих отбившихся, передал мне, сказал, что трое его остались позади, и пошёл за ними. После того ни его, ни троих не видел никто. Может, к германцу попали. Может, легли где. Врать в графу не стану.

Против двоих Михеев поставил ночную чёрточку — «пропал». Против четверых оставил пусто. Пустая графа была хуже чёрточки: та хотя бы называла положение человека в счёте, а эта говорила только, что счёт оборвался.

Пятерых, которых вывел Кондратьев, нашли по списку: двое лежали у фельдшера, трое спали под сараем. Те, кто мог говорить, подтвердили рассказ Михеева. Дальше начиналась ночь, которой никто за Кондратьева рассказать не мог. Михеев записал против фамилии отдельно: «вывел пятерых; вернулся за связкой; пропал».

Пока Михеев дописывал строку, ко мне подошёл Прошка.

Он нёс перед собой замок — вынесенный ночью за пазухой, — и прицел, и завёрнутую в тряпицу возвратную пружину. Сверху лежали три початые ленты. Положил всё на плетень по одному и назвал, будто сдавал по описи:

— Замок. Прицел. Пружина. Ленты три. Больше со второй машины не вынес ничего, вашбродие.

Зотов подошёл на железный звон,