Отступление - Константин Градов

в бумаге, отлежавшейся под сукном почти год. Представление, о котором мне раз в полгода говорили «снова задержали», «снова вернули на пересоставление», «писарям слог не показался», наконец прошло свой путь и вернулось сюда крестом за то, что было давно и не здесь.

Я держал бумагу и не чувствовал ничего из того, что, должно быть, чувствуют, когда держат такую.

Футляр Окунев положил рядом. Я его не открыл. Не то чтоб нарочно — рука не потянулась. Крест лежал там, как часовой механизм, который принесли к часам, давно идущим без него.

— Носить будешь?

— После.

Я сунул футляр в полевую сумку, к описи и письмам, не открыв. Окунев поглядел на застёгнутый клапан, но ничего не сказал.

Вместо второй пришедшей бумаги он достал из-под других листов мой свежий список. На нём ещё не было чужих резолюций, только окуневский карандаш и загнутый нижний угол.

— Этих подпишу и сегодня пущу, — сказал он, ведя пальцем по фамилиям. — Михеева. Зотова. Прошку. Сибиряка. Охотников. А эту строку оставлю.

Палец стоял на ефрейторе Кондратьеве.

— Почему?

— Потому что у тебя против него два дела и ни одного положения. Пятерых вывел — есть свидетели. За своими вернулся — есть свидетели. Где сам — нет.

— Поступок от этого не меняется.

— Не меняется. Бумага меняется. Я напишу «представляется ефрейтор Кондратьев», а в строевом списке он кто? Убит? Ранен? В плену? Пропал? Пущу так — вернут весь лист, и бесспорные вместе с ним.

— Значит, сперва надо найти тело.

— Или живого. — Окунев потёр переносицу. — Дай к этой строке отдельные показания троих, которых он вывел. Узнается судьба — приложим и пустим следом.

— Может не узнаться.

— Знаю. Потому не зачёркиваю.

Он отогнул угол обратно и положил список между нами. Строка Кондратьева осталась на месте, не проведённая дальше и не вымаранная.

Я положил рядом наградную бумагу за Пруссию. Старое дело шло ко мне год, возвращалось, переписывалось, обрастало подписями — и всё-таки дошло, потому что каждый раз можно было подтвердить, где я был и что сделал. Поступок Кондратьева подтверждали трое, а самого его не было ни в одном разряде. На первой же ступени бумага требовала не подвига, а положения человека после него.

— Уточнить, — сказал я. — Это, выходит, дознать, что он мёртв.

— По большей части так и выходит, — сказал Окунев. — Мёртвого можно приложить к делу свидетелем чужих глаз. Пропавшего приложить не к чему.

Он сказал это без жестокости. Так говорят о двери, которая заперта не тобой и ключ от которой тебе не дали.

Я взял список. На миг рука легла на клапан сумки: футляр внутри пришёлся как раз под ладонь.

Я застегнул клапан плотнее. Крест остался внутри, не открытый и не приколотый, — не за этот берег, за прежний.

— Показания соберу сегодня, — сказал я.

— Собери. Строку держу у себя.

Окунев убрал лист отдельно, не в исходящие и не в корзину.

— Есть будешь? У меня каша.

— Буду.

Мы ели кашу за той же дверью на козлах. Про крест больше не говорили. Про Кондратьева тоже: всё, что можно было сделать до вечера, уже было сказано.

• • •

Вечером, когда часть улеглась и в саду стало тихо, я придвинул огарок и достал чистый казённый лист.

Рядом положил то, что за день не сходилось в одну бумагу: михеевский список с пустой строкой Кондратьева, перечёркнутую маршрутную полоску, опись восьми целых и трёх початых лент, отметку о пустой закладке. Из старой книжки выписал станцию, железнодорожную горловину, пять снарядов на ствол. На другом листке были склады, которые мы сожгли сами, потому что не могли ни вывезти, ни раздать.

Каждая бумага была исправна по-своему. В строевой считали людей. В артиллерийской — снаряды. В ротной — ленты. В обозной — имущество. Причина переходила из одной в другую, а графы за ней не переходили.

Я решил положить их рядом.

Начал с самого раннего, какое помнил, — со станции, с горловины, с пяти снарядов на ствол. Огарок дважды пришлось подрезать. Когда он догорел до блюдца, первая цепь уже лежала на листе целиком.

Глава 17

«Тот, кто прочел»

Пополнение пригнали к нам в резерв наутро — маршевой командой, сто двенадцать человек, обутых кое-как, но целых. По передаточной ведомости винтовок хватало примерно на две трети; остальные были с деревянными учебными ружьями. По бумаге всё сходилось. Михеев всё равно принял людей по одному.

Из тех, кого мы вывели за реку, у меня осталось шестьдесят. Сборных разобрали по восстанавливаемым ротам, ремизовских увели к своим остаткам, тяжёлые лежали дальше по перевязочным пунктам.

Маршевая команда предназначалась не мне одному. К полудню соседние роты разобрали свою долю, мне оставили тридцать шесть. Людей передавали по фамилиям, и только после ответа принимающего старшего Михеев вычёркивал строку из временной ведомости. Последних он перенёс в ротный список и подвёл черту:

— Девяносто шесть. Винтовок шестьдесят четыре. Деревянных тридцать два.

Зотов прошёл вдоль строя и проверил его счёт руками. Исправную трёхлинейку велел открыть и показать затвор; деревянную брал за шейку ложи, будто и в ней мог найтись изъян. Один молодой держал свой макет по-солдатски, к ноге, и на команду вскинул его к плечу так старательно, словно от правильного движения дерево могло стать железом.

— На две трети вооружены, — сказал Зотов. — А треть покуда руками да ногами воевать будет.

Михеев не завёл для безоружных отдельного списка. Против каждой фамилии он поставил номер винтовки либо короткую помету: «дерево».

У одной четвёрки старый солдат поправил молодому локоть, тот огрызнулся: из палки, мол, всё равно не выстрелишь. Старый не стал спорить, только выбил макет из рук коротким движением и велел поднять. На второй раз молодой удержал.

Роту не пришлось создавать заново. Пришлось удержать старое ядро, пока к нему пришивали новых.

Когда людей разобрали, Михеев разнёс тридцать шесть человек по связкам. Лагунову достался рядовой Курбатов — невысокий, быстрый, с руками, которые принимались за дело прежде, чем голова успевала дослушать приказ. Прошка увидел, как тот перебирает учебную ленту у пулемётчиков, договорился с Лагуновым и забрал Курбатова себе вторым номером. Михееву оба не сказали.

Ошибка открылась к вечерней перекличке. По головам рота сходилась — девяносто шесть. По связкам выходило девяносто семь: Курбатов стоял рядом с Прошкой, а