Отступление - Константин Градов

пути, остановился за стрелкой и медленно сдал назад к санитарному. Сцепщик поднял руку. Машина коротко отозвалась свистком, но состав ещё не тронулся: в вагоны не внесли двух носилочных.

Комендант не кричал. Стоял у часов и называл время. Врач торопил только санитаров, не раненых.

Последнего несли четверо. Это был раненый в живот. Я держал заднюю ручку, а у двери врач сам подхватил носилки снизу. Носилки вошли последними; половина второго ещё не пробила.

Вера сверила общий список с вагонными: все принятые были размещены. Под брезентом оставались те, кого эшелон не взял. Врач передал их фельдшеру по фамилиям, отдельно указал двоих нетранспортабельных и расписался под числом.

Один из оставшихся спросил, когда будет следующий поезд. Никто не знал. Врач ответил только, что их не бросят и что через час пришлёт ещё воды с перевязочного пункта. Это было меньше обещания дороги, но больше пустого «скоро».

Машинист дал первый свисток, но дежурный ещё держал выход. Вера передала общий список врачу и на несколько минут освободилась от работы.

— Я долго не знала, живы ли вы, — сказала она. — После той дороги раненых везли всё больше. Всё смотрела: не привезут ли вас.

— Я тоже не знал, где вы.

— Значит, надо писать.

Она достала из кармана маленькую книжку. Я назвал полк и роту, она записала адрес. Потом продиктовала адрес своего лазарета; я вписал его в полевую книжку и повторил вслух, чтобы не ошибиться.

— Хоть строку, — сказала она.

— Не рапорт.

— Постараюсь короче.

Паровоз свистнул второй раз.

Вера взялась за поручень, прежде чем подняться, кивнула на мою папку с накладной.

— За ружьями ведь приехали?

— За ними.

— Тогда все пересчитайте. Здесь слишком многое принимают потому, что поезд уже ждёт.

— Пересчитаю.

Она вошла в вагон. Санитарный эшелон дрогнул и медленно потянулся со второго пути. За окнами проходили белые лица, бинты, поднятая здоровая рука. Воинский паровоз увозил его только до станции за рекой и должен был вернуться один.

Девять оставленных ждали следующего поезда.

Состав прошёл стрелку и ушёл за семафор. Дежурный уже готовил путь для подачи воинского, комендант посылал людей к платформе, а под брезентом фельдшер начинал новый обход.

Перед уходом к складу комендант спросил полк и роту: мою фамилию он внёс в донесение о задержке воинского и отправке санитарного эшелона.

• • •

Мой сопровождающий тем временем разыскал склад, подогнал повозку и привёл кладовщика. Больше он ничего за меня не принимал. Накладная лежала целой, подписи под ней не было.

— Я им сказал, ваше благородие: без вас не возьму, — доложил он. — Они сказали, что я зря время трачу. Я ответил, что время казённое.

— И что?

— Не согласились. Но ждать стали.

Кладовщик вывел нас в пакгауз. У стены лежали длинные транспортные ящики с набитыми номерами партии и места. Я потребовал отделить все места, относящиеся к накладной, и вскрыть каждое.

— В первом посмотрите, ваше благородие, — сказал кладовщик. — Партия одна, укладка одна. Остальные с завода такими же пришли.

— Подпись тоже будет одна. Потому и посмотрю всю.

— Пока мы каждую крышку снимем, стемнеет.

— Значит, подпишу при фонаре.

Рабочие вытащили гвозди. Винтовки лежали в смазке, переложенные рейками. Мы вынимали их по одной: я сверял номер, проверял затвор, шомпол и дерево; сопровождающий ставил проверенные в козлы и вёл счёт, кладовщик отмечал номер в ведомости.

У одной винтовки обнаружилась трещина у шейки ложи, тонкая, залитая густой смазкой. На первый взгляд дерево было цело; при нажиме трещина раскрылась.

— С отметкой примете, — предложил кладовщик. — Ложу после заменят.

— После она будет уже в роте, а подпись сейчас моя. Заменяйте сейчас.

— В накладной партия закрытая.

— Тогда откройте другую и перепишите номер. Мне положено тридцать две исправных, а не тридцать одна и обещание.

Кладовщик ещё раз нажал на трещину, потом пошёл за ключом и старшим писарем. Писарь прочёл накладную, осмотрел ложу и спросил:

— Акт на выбраковку подпишете свидетелем?

— Подпишу, что видел трещину. В свою партию не приму.

Открыли соседнее место, переписали номер в расходной ведомости и дали замену. Её проверили наравне с остальными; треснувшую внесли в складской акт.

К сумеркам перед нами стояли тридцать две исправные винтовки. Сверив номера с ведомостью, я подписал накладную. Кладовщик поставил свою подпись и время выдачи.

Сопровождающий с рабочими начал укладывать оружие обратно. Я достал копию михеевского списка. Против тридцати двух фамилий в нём стояла помета: «дерево». Рядом поставил дату получения партии, не распределяя винтовки заранее. Кому какой номер достанется, Михеев запишет при выдаче.

На освободившейся платформе уже готовили воинскую погрузку. Паровоз ещё не вернулся. Под брезентом горел фонарь; фельдшер поил одного из оставшихся и держал кружку у его губ, пока тот пил.

Мы заколотили ящики, уложили их на повозку и увязали. Повозка тронулась к резерву. За станцией уже темнело. Семафор поднял крыло, пропуская одиночный паровоз: воинский возвращался от распорядительной после санитарного. Он прошёл навстречу нам, тяжело дыша, и исчез за насыпью.

В накладной было тридцать две единицы. В михеевском списке против каждой стояла фамилия.

Глава 19

«Приказ в тыл»

Второй месяц нас не снимали. Германец не гнал больше, и мы не пятились, и в эту тишину войско принялось закапываться всерьёз, будто собралось тут зимовать. Окоп полного профиля, ходы в тыл, землянки с накатом, проволока в три кола — всё то, чего не было ни у той реки, ни у станции, ни на прежних рубежах: их приходилось бросать, едва успев отрыть первую канаву. Тут не бросали. Тут строили, как строят, когда наконец дали постоять.

Осень стояла ещё сухая. Трава по брустверам уже пожухла, а холода настоящего ещё не было, и по утрам над полем поднимался туман, редкий, стелющийся понизу, и таял к тому часу, когда солнце вставало над германской стороной. По этому туману я и шёл: вдоль хода сообщения, поверх которого торчали свежие колья с проволокой, мимо землянок, откуда тянуло дымком и запахом варева, мимо пирамид с винтовками — после станции дерева в роте не осталось. Участок обжился — с протоптанными тропками, с прибитыми где надо сходнями, с той неказистой, но прочной оседлостью, какая заводится, когда людям дают срок. На прежних рубежах сходни не успевали протоптать до первой грязи. Здесь уже знали, у