Отступление - Константин Градов

И строили без меня. Я вышел из землянки затемно; по участку уже разошлись наряды.

У поворота хода стоял Михеев с книжкой и раздавал на день. Наряды он не выкликал списком сплошь: называл старшего, связку и работу; старший принимал за четверых, и четверо уходили, не спрашивая дважды. Проволоку — одной связке, воду и дрова — другой, подноску к пулемётам — третьей. Книжка за эти месяцы стала толще на убыль и на прибыль; в ней жила рота: кто с кем стоит, кто кого подменит, у кого нынче очередь в караул. Меня Михеев заметил, кивнул и продолжил раздавать.

Дальше, за траверсом, Зотов спорил с оружейником из бригадной мастерской. Тот привёз на два расчёта три запасных ствола вместо четырёх и отбивался бумагой; Зотов, перекатывая в зубах вечную соломинку, показывал ему тугую подачу второй машины и требовал конкретный исправный ствол. Разбирал машину перед оружейником и заставлял его смотреть туда, куда показывал. Я прошёл мимо. Собственного знания Зотову здесь хватало.

Прошка сидел при машине и гонял молодой расчёт всухую: набить ленту, поднести, сменить позицию, снова набить. Второй номер начинал не с того конца, пальцы у него застревали на третьем патроне, он злился на себя и оттого сбивался пуще. Прошка не орал — отбирал ленту, вкладывал правильно, разворачивал сами пальцы и снова отдавал: «по одной короткой на цель». Молодой перенимал с рук. Прошка не глядел, стою ли я рядом; ему был важен человек, у которого руки ещё не запомнили.

На площадке за второй линией Лагунов учил стрелять тех, кому наконец выдали привезённые со станции трёхлинейки. Вчерашние палочники стояли в ряд и целились по прицелу. Лагунов ходил вдоль них, правил плечо и локоть, считал молодых рукой, как прежде считал своих на марше. Молодой должен был прицелиться сам.

У выхода на вторую линию меня нагнал Михеев.

— Ополченцев к нам справа придадут, вашбродие. Дружину.

— Справитесь?

— Приткнём. Старших к нашим старшим, остальных по связкам. Вживутся.

Он сообщил это как очередную статью в книжке и ушёл прежде, чем я успел что-либо разрешить.

• • •

Окунев вызвал меня к полудню.

Землянка у него была штабная — сухая, с досчатым полом, с картой на стене; за две недели стоянки здесь успели навести особую штабную опрятность. Окунев сидел за столом, ссутулясь, и держал под рукой вскрытый казённый конверт. По тому, как он на него не глядел, я понял: в конверте ничего лёгкого не было.

— Садись, — сказал он. — Бумага на тебя пришла.

Он подвинул мне лист, выправленный по форме, с номером и подписью.

Я прочёл. Прочёл раз, потом другой, медленнее. Предписывалось временно, впредь до особого распоряжения, откомандировать подпоручика Северцева в распоряжение армейского управления — для участия в разборе снабжения и порядка эвакуации на путях армии. Всё. Зачем, на какой срок и что именно я там буду делать — не сказано. Формулировка была гладкая, как во всех таких предписаниях, и в этой гладкости было ровно столько же от повышения, сколько от высылки: тыл требовал меня, но для того ли, чтобы я что-то поправил, или чтобы убрать с передовой человека, который пишет рапорты и лезет не в своё, — понять было нельзя.

— Это как читать, господин подполковник? — спросил я. — Вверх или вбок?

— А как хочешь. — Он не отвёл глаз. — Строка одна, а концов у неё два. Может, они и вправду хотят разобрать, отчего у них снаряд к станции не доходит, и им понадобился тот, кто видел это снизу. А может, кому-то сделалось спокойнее без тебя на участке. Может, и то и другое сразу, и сами они ещё не решили, чего в тебе больше — пользы или помехи. Поедешь — узнаешь.

— Я бы не поехал.

Пока я читал вторично, решение успело сложиться. Тыла я не боялся и передовую не любил настолько, чтобы прирасти к ней сапогами. Другое держало.

— Людей оставлять неохота. После отхода роту собрали заново: старых, пополнение, тех, кто ещё недавно с палками вместо винтовок стоял. Она держится. Но без меня вдолгую ещё не жила. Уеду — не узнаю, сшил я её или только стянул на время.

Окунев поглядел на меня поверх сползшего пенсне. Не потянулся ни поправить его, ни протереть; в этом было то терпение, с каким дают человеку самому договорить ошибку до конца.

— Узнаешь как раз теперь. Я утром прошёл твой участок. Тебя на нём не было, а дело шло. Ты год на это положил — чтобы оно делалось без тебя. Положил и добился. И тут испугался собственного результата.

Он подался вперёд.

— Если без одного человека всё разойдётся, стало быть, ты худо сшил и грош ему цена. А если не разойдётся — незачем над ним стоять. Одно из двух.

Я не ответил.

— Едешь? — спросил Окунев.

— Еду.

— Вот и всё.

• • •

Роту я сдавал недолго. Наставлять людей не пришлось; оставалось закрепить за ними полномочия.

До моего возвращения либо прибытия сменного офицера Окунев оставлял роту в непосредственном подчинении батальона. Михеев назначался старшим по внутренней службе: хозяйство, наряды и ротный порядок переходили к нему; боевые распоряжения и всё, что требовало офицерской подписи, шли через Окунева и батальонную канцелярию. Приказ вышел короткий, но без него первая же заявка встала бы в очередь у чужого стола.

Мы сели над ротным списком и прошли по всем связкам. У каждой значился старший и человек, который принимал её после него. Где после отхода состав менялся, Михеев уже внёс новое имя; против раненых стояли даты отправки, против вернувшихся — даты прибытия. Он вёл роту по своей книжке вернее, чем я по казённому листу. Мне оставалось сверить и поставить подпись там, где без неё чужая канцелярия не поверила бы его счёту.

— Кому теперь докучать по запасу? — спросил Михеев. — Вам вслед или тут кому?

— Тут.

На отдельном листе выписали то, что прежде упиралось в мою подпись: патроны и ленты, запасные стволы, аварийные бинты. Михеев должен был подавать недостачу числом, Зотов — прикладывать отметку о состоянии машин, Окунев — заверять требование, пока роте не назначат нового офицера. Без этого листа каждая недостача стала бы искать меня вслед по всей армии.

Зотов прочёл лист и спросил:

— Оружейник теперь не скажет: