Отступление - Константин Градов

— Врозь будем стоять, — начал я. — Далеко врозь. Ко всякому я не поспею. Кто где стоит — тот там и голова, и меня не ждёт.

Никто не удивился. Они это уже знали не хуже меня — прошли рубеж со мной или после меня. Удивляться отвыкли ещё на дорогах.

Зотову я дал левый край — деревню на бугре против того самого колена, где река уходила из глаз. Не оттого, что там ждали удара, — оттого, что там я Сибиряку верил, а Зотову верил, что он машину не бросит и не потеряет.

— Держишь мост через ручей и брод под ним. — Я показал ему по земле, где мост, где брод. — Держишь затем, чтоб сосед слева, ежели попятится, пятился не в спину нам, а по своей дороге. Не станет соседа — не станет и смысла. Тогда снимаешься. Старший ты, за тебя — Савельев. Первое место — мельница за деревней, второе — три ольхи у брода. Уйдёшь — сперва к ольхам, мельницу они первой накроют, она видная. Раненых — не с людьми на ольхи, а низом, на выселки, там двуколка Михеева. Патронов и лент — свой запас, зарытый, при тебе; распечатать — по крайности, не раньше.

Зотов слушал, соломинку в зубах не катал — держал неподвижно, как держал её всегда, когда прикидывал, сойдётся ли моё с его глазом. Сошлось. Кивать он не стал — сказал коротко:

— Мост держать могу. За мост и отвечу.

Прошке я дал правый край — там был единственный на весь наш берег каменный дом под уцелевшей крышей, и от него простреливалась дорога, что шла вдоль реки к чужому участку.

— Держишь дорогу. — Я постучал носком сапога по колее. — Затем, чтоб германец, ежели переправится справа, не прошёл по ней нам во фланг посуху. Условие тебе такое: пойдёт по дороге сила, какой тебе не сдержать, — не сдерживай. Задержи и сымайся к своим. Старший — ты, за тебя — Акимов. Места сбора — красная крыша та, у околицы, первое; ветряк за огородами — второе. Запас — свой.

— А ежели, — начал Прошка и осёкся, — ежели сдерживать ещё можно, а по условию уже пора?

Хороший был вопрос. Я его в нём и растил.

— Тогда думай сам. — Я поглядел на него в упор. — Затем тебе условие и дадено, чтоб думать. Ошибёшься в одну сторону — положишь расчёт зря. В другую — пустишь германца, куда не надо. Обе цены твои. Я тебе тут не советчик — меня тут не будет.

Он это принял тяжело, как принимают не власть, а вес. Так же тяжело, как принял ефрейторскую нашивку в апреле, когда понял, что за его ошибку заплатит уже не он один.

Михееву я дал не участок, а промежуток — самое трудное. Середину, где пулемёта не было и не могло быть, где стояла жидкая цепь необученных из пополнения и где рубеж рвался на две половины. И связь с соседом справа — с Ремизовым.

— Твоё — не стрелять. — Я тронул его книжку в руке. — Твоё — чтоб знали. Чтоб от Зотова до Прошки весть шла, и от нас к соседу, и от соседа к нам. Провод порвут — пусти людей. Люди потеряются — пусти по двое. Тут у меня глаз нет. Тут будут твои.

— По связкам распишу, — сказал он. — И полоски дам, кому надо. Три штуки — Зотову, Прошке да старшему середины.

Сибиряка я оставил при себе — глазами. Ему одному я не назначил, что держать. Ему я назначил смотреть: за реку, за колено, за чужой берег выше по течению, где Зотов кончался, а сосед начинался, — тот самый край, где не видно.

Разложил я всё это скоро, минут в двадцать, устно, без бумаги, кроме михеевских полосок. Приказ вышел короткий: что держишь, ради чего, когда не нужен, кто за тебя, куда сходиться, куда путь, куда раненых, где твой запас. Семь вещей на каждый рот. Я их не расписывал по-книжному — я их называл, как называют дорогу тому, кто пойдёт по ней ночью: коротко, чтоб запомнил, и дважды то, что важно.

И одного я в этот приказ не вписал нарочно. Себя. Ни разу я не сказал: а не выйдет — сходитесь ко мне. Раньше я так говорил всегда — я был у роты и центром, и последним местом сбора, куда стекались, если всё прочее пропало. Теперь я этого не сказал. Пропаду я — и рота, привыкшая стекаться ко мне, станет в поле и будет ждать того, кого нет. Пусть лучше на каждом краю знают, к кому идти, если меня нет, — а меня может не стать в первую же минуту, как не стало Журавлёва, который один нёс то, что знал один.

— Всё? — спросил Лагунов.

— Всё, — сказал я. — Расходись по местам. И запомни, кто за тебя. Не мне запомни — себе.

* * *

С Ремизовым мы сошлись на стыке — там, где мой край справа кончался и его начинался, у брода через приток, что впадал в реку между нашими участками.

Я его узнал по темляку. Анненский, красный с золотом, «За храбрость», он висел у него на шашке ещё в апреле, на том учении, где мы сидели за одной партой и спорили о приказе. Тогда он был капитан при полной роте, седой, плотный, уверенный в своём, как бывают уверены те, кто двадцать лет делал одно дело и делал его хорошо. Теперь рота его была не рота. В тот майский день, когда вал снёс сосед справа, — тот полк, что перестал существовать в один день, — Ремизов из-под этого выбрался, вывел, что вывел, и теперь под ним стояли остатки трёх разных частей, чужие ему люди, которых он знал третьи сутки.

Он не приехал ко мне учиться. Это я понял сразу и был этому рад — соломенных чучел, приходящих кланяться моей мудрости, я навидался в чужих книжках про войну, а на войне их не встречал. Ремизов приехал делить стык — то же, что делал я, только со своего краю.

— Северцев,