Отступление - Константин Градов

— По рукам.

— Не по рукам, — сказал он. — А потому что вы командир, и вам виднее, где рота ослепнет. Только ежели тот мешочек кто раньше срока распечатает — я с него шкуру спущу, и с вас спрошу, что позволили.

— Спросишь.

Он ушёл запечатывать. Я слышал, как он в темноте, при малом костре, возится с холстиной и сургучом, ворча под нос, и как Прошка держит ему свет, и как Зотов дважды переспросил Прошку, запомнил ли тот место, — не поверил с первого раза, заставил повторить.

Я сидел у догорающего костерка и глядел на запечатанные мешочки. Днём горел склад на дивизию; ночью у нас осталось несколько холстин, разложенных по разным рукам и разным камням.

Прошка кончил светить, вернулся, подсел рядом.

— А ежели забудем? Или нас самих там уже не будет?

На западе всё ещё светилось небо — горела станция, которую мы подпалили и оставили.

— Тогда придёт после нас человек, найдёт под камнем холстину, распечатает — а там патроны, сухари, вода. И не будет знать, кто ему это оставил. Как мы нынче не знали, кто нам тот склад копил.

Глава 13

«Разорванный рубеж»

На карте рубеж был хорош.

Мне его показали в фольварке, где стоял штаб полка, — на четвертушке верстовой, с прочерченной синим рекой и красной жирной чертой по нашему берегу. Черта шла ровно, уверенно, как её ведут в тепле, положив локоть на стол. Река прикрывала фронт, высотки на нашей стороне глядели за воду, деревни сидели на дорогах узлами — всё, как учит книжка: рубеж по естественной преграде, опорные точки на командных высотах, промежутки под перекрёстный огонь. Тот, кто вёл эту черту, знал своё дело. Он только не знал, сколько у нас людей.

А людей было — на карту одну, на землю — ни на что.

Я поехал глядеть сам, взял Сибиряка да двоих из его связки, и мы прошли рубеж от края до края верхом и пешком, где верхом было не пройти. Он был длинный. Он был такой длинный, что к полудню я перестал считать шаги и стал считать версты, а к вечеру бросил и версты. Наш полк — то, что от него осталось — должен был держать этот берег на протяжении, где до войны стоял бы не полк, а хорошая бригада при своей артиллерии и своих резервах позади.

Тут не было ничего, о котором стоило говорить.

Не было и того моста, о котором мне толковал Окунев на привале. Пока мы шли, рубеж переиграли выше по реке, и узкая деревянная нитка, на которой я должен был стоять и которую жечь за последней подводой, осталась вне нашего участка — не то её сожгли уже другие, отходя, не то полк вывели не к ней. Как бы там ни было, служба моя вышла не та, к какой я изготовился ночью в лесу: не мост стеречь и палить вовремя, а держать этот голый берег по реке да по броду, а через что переправлялось всё, что за нами, — про то теперь думали другие, выше по течению.

Я стоял на первой высотке и смотрел за реку. За рекой лежал брод, что угадывался по разъезженной колее, спускавшейся к воде, — и всё это надо было накрыть огнём, а накрывать было нечем и некому. Я перебирал глазом сектора, как перебирал их всю жизнь, — куда ляжет наш пулемёт, откуда достанет ихний, — и всякий раз счёт упирался в то, что пулемётов два, а мест, где они нужны, — восемь.

Рубеж был весь одна дырка. Не слабое место найти да заткнуть — тут не дырку надо было заткнуть, а как удержать растянутое, зная наперёд, что удержать его нельзя. Держать не рубеж, а людей на рубеже. Не линию, а несколько горстей, разнесённых так далеко одна от другой, что от горсти до горсти посыльный шёл полчаса, а провод не тянулся вовсе.

Окоп, что успели вырыть до нас, был не окоп — канава в полроста, вырытая наспех теми, кто отходил тут раньше и не думал стоять. Дно её было сырое, глинистое, и в нём стояла вода, оставшаяся от дождей, — не вычерпать, только притоптать соломой. Проволоки не было вовсе, кол торчал местами, где её сматывали, уходя. Ходов сообщения в тыл не было; за бруствером сразу открывалось голое поле, по которому к первой высотке ползли бы под огнём, а не шли. Тыловой позиции, куда отходить, не существовало — за нами лежала та же ровная пойма да дорога на восток, забитая беженцами. Мы стояли на голом берегу, спиной к дороге, лицом к реке, и всё, что было между нами и германцем, — это ширина воды да наши две машины на восемь мест.

Люди уже сидели по этой канаве. Я прошёл вдоль, поглядел. Молодой один вычерпывал воду котелком, старательно, будто это могло помочь, и вода натекала обратно быстрее, чем он её выбирал. Он оторвался от котелка, глянул на меня снизу — не с испугом, а с тем немым вопросом, с каким глядит человек, поставленный туда, где ему велено умереть, и ещё не знающий об этом. Я ему ничего не сказал. Сказать было нечего, а врать — незачем.

— Широко, вашбродие, — сказал Сибиряк. Он не глядел на меня — глядел за реку, читал тот берег по-своему, по своему ремеслу. — С одного конца крикнешь — на другом к утру услышат.

— Услышат. — Я тоже смотрел за реку. — Ты мне лучше скажи, где они полезут.

Он повёл лицом вдоль поймы, медленно, будто пробовал воздух на вкус, и остановил его не на броде против нас, а выше, левее, туда, где река делала колено и уходила за кусты.

— Тут брод виден, — сказал он. — Тут они и не полезут. Полезут там, где не видно.

Я эту его манеру знал и ей верил больше, чем синей черте на карте. Но сказать в ту минуту было нечего: где не видно — там был не наш участок. Там был сосед.

Мы спустились с высотки, и я пошёл делить то, чего не хватало, на то, что надо было прикрыть.

* * *

Делить я начал не с рубежа, а с людей.

Я собрал старших в лощинке за первой