Отступление - Константин Градов

Всё это стояло тут месяцами. Пока мы считали выстрелы. Пока хлеб рубили топором, а сапог подвязывали бечёвкой, а Зотов молился на свою единственную набитую ленту.

Я вышел из пакгауза на свет. И увидел, что всё это уже приготовлено гореть: у торцов пакгаузов стояли бочонки, и от бочонков тянуло керосином поверх сапожного духа, и двое железнодорожных, немолодых, в замасленных тужурках, обкладывали дальний штабель соломой, деловито, без спешки, как обкладывают дом на своз, — не поджигали ещё, ждали чего-то, но клали уже так, чтоб занялось разом.

Михеев подошёл, стал рядом, поглядел на пакгауз, на бочонки, на солому. Достал книжку из-за пазухи, но не раскрыл, а так подержал в руке.

— Тут одних патронов, вашбродие, — начал он и не докончил: цифры у него не было, а на глаз он говорить не умел и не любил. — Тут на всю дивизию с запасом.

— Знаю.

— И сожгут.

— И сожгут. — Я отвернулся от бочонков. — Ты пойди сыщи, кто тут за старшего. Кто-нибудь да есть.

* * *

Старший был. Он сидел в станционной конторе, в комнатке за телеграфной, при керосиновой лампе, хотя на дворе был белый день, — лампа горела, верно, с ночи, и её забыли погасить, и она чадила, никому не нужная. Интендантский чиновник, немолодой, в очках со шнурком, с седой щетиной в три дня, — он не спал, это было видно по глазам, и не первую ночь. Перед ним на столе лежали ведомости. Много. Он их не читал — он их держал, положив обе руки поверх, ладонями, как держат крышку на кастрюле, что вот-вот закипит.

Я вошёл, назвался. Он оторвал взгляд от ведомостей, поглядел устало и без интереса — насмотрелся уже таких, как я, за эти дни.

— Опять. — Он даже не поднял руки со стола. — Ну что опять.

— Мне нужно взять со склада, — сказал я. — Немного. То, что нужно людям в дело. Патроны. Ленты. Сапоги. Сухарь. Перевязку.

— Не могу.

Он сказал это ровно, не отказывая, а сообщая. Снял очки, потёр глаза основанием ладони и надел снова.

— Не могу, подпоручик. Рад бы. Веришь — рад бы всё вам отдать, до нитки, стоя тут, глядя, как оно горит. — Он повёл рукой на ведомости, не поднимая их. — Только выдать я тебе не могу. Ведомости закрыты. Части, что за этим числятся, — их тут нет, они бог весть где, кто отошёл, кого нет вовсе. Ты не тот, кому это положено. У тебя требования нет, наряда нет. Я тебе выдам — с меня спросят: по какому основанию. А основания у меня нет. Ни на тебя, ни на кого. — Он помолчал. — А сжечь — вот на это основание есть. На сжечь у меня приказ. Понимаешь, какая штука? Раздать не могу, а спалить велено.

Я понимал. Понимал я это так ясно, что и говорить было нечего. Он был не вор. Вор бы уже торговал, вор бы намекал, вор бы отвёл глаза и сказал: бери, чего там, всё одно гореть. А этот сидел и держал руки на закрытых ведомостях и не пускал меня к добру, которое сам через час подпалит, — не потому, что жалел добра или боялся меня, а потому, что бумага велела ему одно и не велела другого, и другого он сделать не мог, и мучился этим, и не спал третью ночь, и от этого чадила лампа при белом дне.

— Раздать людям не по бумаге ты не можешь. — Я глядел на его ладони. — А сжечь по бумаге можешь.

— Так.

— И людям сказать, что вот, мол, сгорело всё, чего им зимой не давали, — тоже, стало быть, можешь.

Он поглядел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то — не обида, а вроде как согласие, тяжёлое.

— Ты мне это не говори. — Голос у него упал. — Я это без тебя третьи сутки сам себе говорю. — И положил ладони на ведомости плотнее.

Я постоял. Взять силой я мог — за мной был отряд, за ним двое стариков-железнодорожников да чадящая лампа; я мог войти в пакгауз и брать, и он бы не остановил, и никто бы не остановил. И был бы я тогда не лучше тех, кто в эти дни по деревням выносил из брошенных изб что плохо лежит, а тут лежало не плохо, тут лежало казённое, и брать его так, самоуправством, было мародёрство, как оно ни назови. А не взять — значило дать сгореть тому, чем я завтра буду держать заслон или не удержу.

— Хорошо. — Что-то у меня в голове уже стало на место. — По бумаге так по бумаге. Не по твоей — по моей.

Он не понял, поглядел.

— Ты выдать не можешь. А я взять могу — под свою руку, за своей подписью. Составлю опись. Что беру — то и впишу, всё, по счёту: столько-то ящиков, столько-то лент, столько-то пар. И подпишусь. И свидетелей поставлю, чтоб подписались, что взято при них и столько-то. Не тайком, не навалом — а по описи, с именами. Спросят с меня — вот тебе бумага, вот моя рука, вот что и на что взято. А ты выдачи не давал. Тебя тут не было. Сгорело — и сгорело.

Он смотрел на меня, и было видно, как он это ворочает, — не хитрость мою (хитрости тут не было), а то, ложится ли это ему на совесть и на бумагу. Потом снял очки, опять потёр глаза и сказал, не глядя:

— Опись оставишь мне копию.

— Оставлю.

— И бери только в дело. Не барахло. Барахла и без тебя нажгут.

— Только в дело.

Он кивнул и убрал руки с ведомостей — впервые за весь разговор, — и от этого мелкого движения, от того, что он снял ладони, мне сделалось не по себе: он снял их так, как снимают руки с покойника, которого больше незачем держать.

Опись я вёл сам, у пакгауза, положив полевую книжку на патронный ящик, и вписывал не спеша, разборчиво, чтоб потом не отпираться от собственной руки. Михеев стоял рядом и считал вслух, а Прошка с Акимовым выносили и складывали отдельной кучей, на виду, чтоб всё было на глазу и ничего мимо описи.