Отступление - Константин Градов

Я писал: патронов винтовочных три ящика.

— Ленты пулемётные снаряжённые, короб… и другой. Два короба.

Я писал: лент пулемётных снаряжённых два короба.

— Сапоги. — Тут Михеев замялся. — Сапоги, вашбродие, брать? Оно в дело или барахло?

— В дело. — Я не поднял глаз от книжки. — Босой солдат не боец. Кому просят каши — тем. По ноге, не навалом. Считай пары.

Считали пары. Я вписывал пары. Сухарь — рогожами, столько-то; перевязочные пакеты — я взял их щедрее прочего, взял, сколько унесём: это одно из всего склада было такое, что мера ему — не устав, а рана, и рану наперёд не сосчитаешь. Пулемётные принадлежности — Зотов подошёл, поглядел, отобрал сам: запасные замки, шпильки, коробку с масляной ветошью, — отобрал молча, придирчиво, как отбирают у чужого, боясь взять негодное, и то, что он молчал, я заметил, но покамест не понял.

Опись росла. Она выходила короткая — то, что я вписал, было каплей против того, что стояло в пакгаузах, — но она была честная: всё, что мы брали, стояло в ней, и ничего в ней лишнего не стояло, и под каждой строкой был счёт, а внизу должны были стать подписи.

И тут вышло с Ершаковым — молодым, из последнего пополнения, что при обозе.

Я его приметил краем глаза: он отбился от кучи, где складывали, и шмыгнул за угол пакгауза, и был там недолго, и вернулся не так, как ушёл, — пряча руки. Я не окликнул сразу, дал вернуться, а потом подошёл.

— Покажи.

Он показал не сразу. За пазухой у него была штука сукна — отрез, добрый, шинельный, свёрнутый в скатку, и ещё жестянка консервов, и ещё что-то, чего он и сам, верно, толком не разобрал, а хапнул — лежало, и жгут же всё равно.

— Оно ж горит, вашбродие. — В голосе была не наглость, а искреннее недоумение. — Всё одно спалят. Что ж ему пропадать.

— В опись это писано?

— Нет.

— Стало быть, это не взято. Это украдено.

Он молчал. Кругом стало тихо — те, кто выносил, приостановились, слушали. Я не поднял голоса. Поднимать голос тут было нельзя: тут вся разница между тем, что мы делали, и тем, что делал он, держалась на одном волоске, и волосок этот был — по описи или мимо описи, а вовсе не в том, горит оно или нет.

— Клади, где взял. — Он положил: сукно, жестянку, всё. — Двое суток без табаку и в наряд вне очереди, при Михееве, таскать на постромках. — Я сказал это ровно, буднично, как говорят распорядок дня. — Не за то, что жалко сукна. Сукна не жалко, оно и вправду сгорит. За то, что мимо руки. У нас всё через опись и мою подпись — или у нас грабёж, и тогда все хватай, что кто ухватит, и я тебе не командир, а атаман. Понял?

— Понял, вашбродие.

— Ступай к Михееву.

Он пошёл. Куча краденого легла обратно в общий склад, к тому, что сгорит. А то, что было по описи, лежало отдельно, малой кучкой, и Прошка сел на неё сверху, свесив руки, сторожить.

Подписи я собрал последними. Расписался сам — первым, крупно. Дал Михееву — Михеев расписался, макая чернильный карандаш и слюнявя его, старательно, всеми буквами. Дал Зотову. Позвал старшего унтера Фомина, что был при отряде, — расписался и Фомин. Свидетели, что взято при них и столько-то, а не иначе. Копию я оторвал по надрезу и понёс интенданту.

Он был всё там же, при лампе. Взял копию, поглядел — не читая, а так, взвешивая на глаз, коротка ли, — увидел, что коротка, и что-то в лице у него отпустило.

— Мало взял, — сказал он.

— Сколько унесём.

— Мало. — Он положил копию поверх своих закрытых ведомостей, отдельно, и накрыл ладонью, будто боялся, что бумага сама встанет и уйдёт. — Ну, хоть это по-людски. Хоть одна бумага тут вышла по-людски.

Больше он ничего не сказал, и я ушёл, а он остался сидеть с моей копией под ладонью, при чадящей лампе, ждать, когда велят поджигать.

* * *

Телефон нашёл меня скоро — скорее, чем я думал.

Он и не искал долго. Дурная весть по проводу бежит быстрее доброй. Мы ещё вязали свою кучку в переноску, прилаживали на спины — а меня уже позвали к аппарату. Я взял трубку, назвался. На том конце сквозь треск и вой был голос. Не Окунева — чужой, штабной, гладкий. Голос не поздоровался. Спросил, по какому праву подпоручик такой-то вскрыл склад и произвёл изъятие казённого имущества.

— По описи, ваше высокоблагородие, — сказал я в трубку. — За своей подписью. Взято потребное в дело, при свидетелях. Копия у смотрителя.

Голос сказал: самоуправство. Имущество подлежало уничтожению по распоряжению, а не растащению по частям. Будет доложено. За подобное отдают под суд. Голос говорил гладко, без злобы. В нём была правота — устава, бумаги, порядка. Я слушал эту правоту и глядел в окно. Двое стариков в тужурках подносили к соломе первый огонь. Штабель занимался — не вдруг, нехотя, изнутри. Первый дым выходил понизу, стелясь.

— Слушаюсь. — Я дождался, пока голос кончит. — Копию описи представлю по команде. Виноват.

И положил трубку. Разноса больше не будет. Не простили — разбирать было нечего. Через час склад перестанет существовать. Весь. И то, что взял я, и то, чего не тронул. В изъятии сгоревшего меня не обвинит никто. Рядом с погоревшим складом три ящика по описи — не хищение, а уборка. Меня разнесли для порядка. Отпустили. Расследования не будет. Меня даже не запомнят.

Я вышел. Горело уже с трёх концов. Старики отошли к дальнему краю площадки и глядели — привычно, без горя, как глядят хозяева на своё, что само не потушить. Они этого нажглись за недели. И лица у них были особые, не горестные, а служебные. Занялись сапоги — тот, первый штабель. Сапожный дух пропал разом, его перебило гарью. Кожа горит не как дерево: тяжелее, черно, палёным рогом. Патронные ящики ещё не занялись. Займутся — пойдёт трещать, россыпью, вразнобой, только злее сырого хвороста. Мешки с сухарём тлели с краю. От них потянуло — я поймал это