Отступление - Константин Градов

Я смотрел. Рядом стояли мои, с переносками за спиной, готовые уходить. Никто не говорил. Мы уносили три ящика. Горело — на дивизию. Считать, во сколько раз больше, я не стал: считать было нечего. Эти три ящика я завтра положу под руку расчётам. Всё прочее станет пеплом и пойдёт на восток, следом за нами. Злость стояла во мне тихо, вся ушедшая в лямки, что резали плечи, в одно — не растрясти взятого. Злиться было не на кого. Не на смотрителя — он не спал третью ночь. Не на гладкий голос — голос был прав по уставу. Не на стариков с керосином — они делали, что велено. Виноватого не было. Был дым. Он выходил понизу, жался к земле, полз вдоль путей и уходил на восток.

Прошка поглядел на огонь, потом на нашу малую кучу за плечами, потом опять на огонь.

— Донесём, вашбродие. — Он поддёрнул лямку. — Не растрясём.

— Донесём.

Мы пошли. За спиной трещало. Версты через полторы, когда занялись наконец патроны, затрещало часто, россыпью, длинно. Будто там, у станции, шёл бой. Бой, которого не было и не будет. Целый бой отстреливался сам собой, в огне, без единого нашего и без единого их. Мы уходили от него на восток, унося на спинах то немногое, что в нём не сгорело.

* * *

Ночью, на привале, я делил взятое.

Не в общий склад. Валить всё в одну кучу под одну руку — это удобно считать, но это значит, что одно попадание, одна потерянная в отходе подвода, один сбой — и нет ничего сразу, всего, у всех. А если то же самое разнести — по взводам, по расчётам, по вторым местам сбора, — то беда откусит от запаса, а не съест его целиком.

Я сел с Михеевым, и мы стали разносить. Патроны — по связкам, не всё в один короб, а горстями, запечатанными в холстинные мешочки, по мешочку на связку, и мешочек этот вскрывать заказано, пока не пришла та крайность, ради которой он и лежит. Перевязку — по два-три пакета на связку, туда же. Сухарь — на второе место сбора, на «мельницу» и на «три дуба», зарыть в приметном углу под камнем, чтоб, если оторвёт и придётся идти назад порознь, было куда прийти и чем перебиться. Воду — фляги, полные, запечатанные пробкой с сургучом, тоже врозь, на разные руки.

Михеев вёл всё это по той же описи — приписывал снизу, кому что роздано, чтоб не потерялось и чтоб знать, с кого спросить. Он это любил, у него это ложилось складно, и он даже повеселел маленько над работой — не над бедой, а над порядком в беде.

— Оно так вернее, — говорил он, помечая. — Оно если по-хозяйски, так добро надо не в один сундук, а по разным. У нас в деревне так и держали: часть в избе, часть в клети, часть у свата. Вор всего разом не унесёт, и пожар всего разом не возьмёт.

А с лентами вышел спор.

Ленты я хотел разнести тоже — оба короба, что взяли, поделить, часть при первом расчёте, часть при втором, а часть — запечатанным неприкосновенным запасом, на второе место, чтоб, коли расчёт оторвёт от повозки или собьёт с позиции, было к чему отойти и чем ожить. Я сказал это Зотову. И Зотов, который весь день молчал и придирчиво отбирал принадлежности, тут перестал молчать.

— Не дам разносить, — сказал он.

Он сказал это не грубо, но твёрдо, и соломинку, что перекатывал в зубах, переложил и прикусил.

— Как — не дашь.

— А так. Ленты — моё хозяйство. Ленты я набивал, я перебирал, я знаю про каждую, какая как ляжет, где патрон тугой, где слабый, где ушко наклепано худо. За них я отвечаю. Раскидай их по связкам, по вторым местам, по мешочкам — и я за них больше не отвечаю. Кто-то мешочек подмочит, кто-то по глупости распечатает раньше срока и патроны из него в винтовку постреляет, кто-то забудет, где зарыл, — и в час, когда мне лента до зарезу, окажется, что её нет, а где она, никто не помнит, и спросить не с кого. Пусть лучше всё будет при мне. При мне — цело. Отдам из рук — растеряют.

В этом-то и была вся тяжесть. Разнесённая лента — это лента, которую могут подмочить, распечатать не вовремя, забыть, потерять. Собранная при Зотове лента — это лента, за которую отвечает Зотов, а Зотов не подмочит, не забудет и не распечатает раньше срока, потому что он Зотов. Пока Зотов жив и при своём расчёте, лучше зотовского порядка не выдумаешь.

— А если тебя нет, — сказал я.

Он поглядел на меня.

— Как — нет.

— Как Ершова нет. Как Журавлёва нет. — Имена эти были свежие, и вслух их произносить было тяжело обоим, и я их выговорил вполголоса. — Ты весь день молчал и брал принадлежности сам, никому не давал. И ленты хочешь при себе. Всё при себе, Зотов, в одних руках, в твоих. Пока руки целы — лучше не надо. А отобьёт тебя от расчёта, ранит, убьёт — и всё твоё хозяйство, всё, что ты один знал и один держал, кончится вместе с тобой в одну минуту. Как схема кончилась с Журавлёвым. Он тоже один знал и один нёс. И донести не успел.

Зотов молчал. Соломинка у него в зубах стояла неподвижно.

— Я не порядок твой ломаю, — сказал я. — Твой порядок лучше. При тебе лента цела. Я другого боюсь — не за ленту, за то, что она вся в тебе одном. Разнести — хуже для сохранности и лучше для того дня, когда тебя не станет. Мне надо, чтоб рота не ослепла, если ты выбудешь.

Он ещё помолчал. Потом вынул соломинку, поглядел на неё, будто она была виновата, и, глядя не на меня, а на соломинку, уступил:

— Половину. Половину при мне, при расчётах. А ту половину, что на второе место, — сам запечатаю, сам зарою, сам место запомню и Прошке скажу, где, — чтоб хоть двое знали, не один. И приметку сделаю. Но чтоб я знал, что она