Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

— ВОРОТА ЗАТВОРИТЬ! — заорал я.

Казанские кони были быстрые, но ворота оказались быстрее.

— ГРУХ! — сошлись створки, и брус лёг в скобы.

Теперь на площади было пятьсот татар, которым стало некуда ехать.

— Пешцы, к стенам! Дорогу не держать, пропускай вдоль домов! — командовал я, разворачивая Барса. — Арбалеты, на возы и на завалины! Гранаты… по задним, по задним кидай, передних не трожь, своих посечёте!

Курмышские, которых я в полном составе держал при себе, сработали как на учениях. Лава втянулась на площадь, растеклась… и по её хвосту, по улице, из которой она выходила, полетели гранаты.

— Бах-бах-бах! — взрывы поднялись в самой гуще. Кони обезумели… и задние ряды смешались, налезли на передних, и стройная атака превратилась в водоворот из конских крупов и заметавшихся людей.

А потом стало не до наблюдений, потому что передние доехали до меня.

Первого я принял на копьё. Просто выставил, уперев пятку в ремень, и татарский конь сам нанизал своего седока… удар был такой, что меня развернуло в седле вместе с Барсом. Копьё, ясное дело, осталось в теле. Я выхватил запасное из петли… и увидел батыра.

Здоровенный, в чешуе с ног до головы. Он летел на меня с копьём наперевес, и по тому, как он его держал… низко, расслабленно… было понятно, что этим копьём он убивал столько раз, что сбился со счёта.

Разошлись мы на встречных. Его наконечник я поймал щитом вкось, и он проскрежетал по умбону* (металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, которая размещалась в центре щита), уйдя мимо плеча. Моё копьё пришло ему в грудь. Чешую не пробило… но выбило из седла. Добивать было некогда, сзади уже наседали двое. Одного снял болтом кто-то из моих, второго я достал по развороту, наискось, туда, где шея встречается с плечом.

Площадь тем временем густела от тел. Казанцев рвали гранатами, ссаживали болтами, стаскивали крючьями с сёдел. Они дрались отчаянно, спору нет… но конница в каменном мешке перестаёт быть конницей. Она становится мишенью.

И вот тогда, в этой каше, мы с Ибрагимом и нашли друг друга.

Как образовался круг, я объяснить не могу. На Сурской дуге было также… раз, и вокруг Григория и Ахмата пустота, а обе армии смотрят.

Нас разделяло шагов тридцать. Мои опустили арбалеты. Его нукеры осадили коней.

— Строганов, — сказал Ибрагим, — Аллах свидетель… я предлагал тебе серебро. Я предлагал тебе мир. Ты выбрал смерть. Так получи её!

— Ты путаешь, хан, — ответил я. — Ты предлагал мне серебро за то, чтобы твои внуки снова жгли наши деревни. Это не мир. А смерть… — я повёл щитом вокруг, по площади, заваленной его нукерами. — Смерть ты сегодня уже раздал, своим воинам. Щедрый ты человек, как я погляжу.

Про щедрость его, видимо, задело сильнее всего. Ибрагим оскалился и бросил коня вперёд, целя копьём мне в горло.

Увернулся. Наконечник свистнул у виска, я довернул щит, отвёл древко в сторону и ударил своим. В грудь, со всей дури, с разгона.

— Дзинг! — отскочило моё копьё.

Доспех у хана был знатный… пластины сидели одна на другой и мой наконечник просто соскользнул. А вот моё древко не выдержало, переломилось у самого крепления, оставив мне бесполезную палку.

Ибрагим развернулся быстрее, чем я ждал. Пошёл на второй заход, направляя копьё мне в живот, ниже щита. Я тут же бросил обломок, рванул саблю… и сделал то, чему меня когда-то учил Григорий. Не стал отбивать наконечник. Пропустил его мимо, довернув корпус, и рубанул по древку. Клинок, выкованный Артёмом, ещё раз показал, чего стоит, и наконечник с обрубком отлетел в пыль.

Ибрагим тоже выхватил саблю.

И вот тут началась рубка. Ибрагим оказался опытным рубакой. Бил он короткими отточенными движениями, метя в кисть, в бедро, в шею коня. Пару раз казанская сабля высекла искры из моей кирасы. Один раз я достал Ибрагима по наплечнику… но пластины опять выдержали.

Разворачивая Барса для новой сшибки, я на долю секунды вскинул глаза поверх круга… и увидел на валу у воротной башни Ивана. А рядом Иву. А за их спинами дядьёв, Дмитрова и Меньшого, всю их свиту.

Семёна там не было.

Внутри у меня дёрнулось. Но разбираться было некогда… Ибрагим уже летел на меня, и я снова ушёл в бой с головой.

Теперь теснил я, потому как хан начал уставать. Удары его стали медленнее. Я гнал его по кругу, не давая передышки, ломая его защиту градом ударов то сверху, то сбоку…

— ТУК! — в мой щит воткнулась стрела.

Прилетела она с казанской стороны, из-за спин нукеров. Я успел только заметить дрожащее оперение у самой кромки… и тут Ибрагим сделал то, чего я от него не ждал.

Он осадил коня, привстал на стременах и закричал. Во всё горло, на две площади, сначала по-своему, потом по-русски.

— НЕ СТРЕЛЯТЬ!!! Это поединок чести! Только я и воевода! Кто пустит ещё хоть одну стрелу, тому я сам вырву руки!

После чего повернулся ко мне и ударил саблей плашмя по своему щиту. Словно салютовал мне…

Я кивнул. Что тут скажешь… враг. Работорговец в четвёртом поколении. Но в эту минуту Ибрагим-хан заставил себя уважать, и я кивнул ему.

А потом мы продолжили, потому что уважение уважением, а Казань Казанью.

Сходились ещё раз шесть. Или восемь… я сбился. Помню, что дышать стало трудно, что пот заливал глаза под шлемом и что левая рука со щитом висела уже на одном упрямстве. Ибрагиму было хуже. Его сабля раз за разом опаздывала….

На очередной сшибке его клинок пошёл по дуге мне в шею, я поднырнул под удар, привстал на стременах… и вложился в удар. Туда, куда целился уже давно. В сочленение у ключицы, где пластины расходятся при взмахе руки.

Сабля вошла. По ощущению… сантиметров на пятнадцать вниз от ключицы. Медик во мне сразу всё понял… подключичная артерия, верхушка лёгкого. ВСЁ! Такое не зашивают даже в моём прежнем мире, на операционном столе. А здесь и подавно.

Я выдернул клинок, и кровь ударила струёй и меня всего залило.

Ибрагим ещё сидел в седле. Смотрел на меня, и в глазах его было не столько боли, сколько удивления. Потом пальцы разжались, сабля упала в землю, и следом, медленно заваливаясь набок, упал он сам. Нукеры подхватить не успели.

Казанский хан умер…

Над площадью повисла тишина.

Я