Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Значит, надо иначе. Надо ускорить брожение. А для этого нужна хорошая, сильная закваска. У китайцев такая есть. Они гонят свое ханшинное пойло быстро, за считанные дни. Я видел, на чем. Брикеты, из плесени и дрожжей вместе. Надо только их достать.

Я пошел искать Стрижака.

Он сидел у своих казаков. Выслушал меня, вздохнул.

— Китайцы? Крестьяне местные? — Он поскреб в затылке. — Есть тут они, не так уж и далеко. Деревенька за сопкой, дворов пять. Не разбежались, сидят. Куда им бежать, земля-то их тут. Да и страшно. Свои же обдерут по дороге. Еще раз объясните, что вам от них нижно, доктор?

— Закваску купить. Особую, для браги. Мне спирт делать, лечить нечем.

— А, спирт. — Стрижак хмыкнул. — Это дело понятное. Ну пойдемте, сведу. Меня они знают, Только по-нашему они плохо разумеют, так что говорить будете медленно. И деньги возьмите у Лихарева, для отряда выделяется на неожиданные расходы.

Деревня за сопкой оказалась в нескольких верстах от нас. Пять фанз, кривых, глинобитных, дым из-под крыш. Собаки залаяли, потом смолкли. Вышел старик, за ним двое помоложе. Стрижака узнали, закивали, залопотали что-то приветливое.

Объяснялись долго. Я говорил медленно, показывал руками, поминал гаолян, брагу. Старик сначала не понимал, потом в глазах у него блеснуло. Понял. Закивал сильнее, поманил в фанзу. Внутри было темно, дымно, пахло чем-то кислым и прелым. Он покопался в углу и вынес мешок. Развязал.

В мешке лежали брикеты. Сухие, серо-бурые, покрытые пятнами белой и зеленоватой плесени. Несло от них кисло, погребом. Я взял один, размял в пальцах. То самое. Цзюцюй. В нем разом живут и ферменты, что расщепят крахмал гаоляна на сахар, и дикие дрожжи, что тут же превратят сахар в спирт. Как говорится, два в одном. Молодцы в этом плане китайцы.

Я купил весь мешок. Заплатил серебром, не торгуясь, старик аж растерялся от такой щедрости. Стрижак глянул на меня усмешливо, но смолчал.

— Ну и вонища, — сказал он на обратном пути. — И этой дрянью вы лечить будете?

— Не этой. Из этой сперва брага выйдет, потом грязный спирт, дальше чистый. А это я в котел покрошу, оно свое дело сделает и все.

Работа началась сразу.

Я отправил солдат рубить метелки гаоляна. Их обмолотили, зерно ссыпали в мешки. Часть перетолкли в ступах, часть перемололи ручными жерновами, что нашлись в брошенной деревне. Получилась крупа пополам с мукой. Ее засыпали в ротные котлы, залили водой и варили, помешивая, пока не вышел густой, тяжелый клейстер, вроде столярного клея. Мешать его под конец стало трудно.

Клейстер сняли с огня и остудили. Тут была тонкость! Остудить надо было не до холодного, а до состояния парного молока, чуть теплого. Горячее сварит дрожжи насмерть, холодное не даст им проснуться. Я проверял пальцем.

Как остыло в меру, покрошил в котлы китайские брикеты. Мелко раздробил, размешал, и стал дожидаться результата.

Ждать пришлось недолго. На глазах, за какие-нибудь полчаса, густая непромешиваемая каша начала оседать, разжижаться, светлеть. Клейстер расползался в жидкое сусло. Я зачерпнул, попробовал. Сладко! Раньше было безвкусно, а теперь сладко, как патока. Ферменты сработали, превратили крахмал в сахар. Теперь черед дрожжей.

Сусло разлили по деревянным бочкам, укутали шинелями и снесли в землянки, вплотную к раскаленным печам-буржуйкам. Тепло тут нужно постоянное, градусов тридцать с небольшим. В холоде брожение уснет, в жаре сдохнет.

К вечеру землянки наполнились тяжелым кислым духом. Хлебным, бражным, густым. Бочки ожили. Жидкость в них не тихо бродила, как положено суслу, а чуть ли не ревела. Пенилась, шипела, ходила ходуном. Китайская закваска оказалась злая, агрессивная, и в тепле разошлась так, что пена лезла из-под крышек. Я стоял, слушал это и понимал, что выиграл целую неделю. Санитары дежурили у бочек по очереди, следя, чтоб не перегрелись выше тридцати пяти. Перегреется, все погибнет.

Но тем временем слегли еще десять. И у первых четверых болезнь вошла в полную силу. Температура полезла за сорок. Начался бред. Один все порывался вставать, идти куда-то, кричал про мать, про деревню. Другой лежал пластом и только стонал. Их обтирали старым разбавленным спиртом. Он сбивал жар, но его оставалось уже очень немного.

Куб мы собирали вдвоем с Воздвиженским. Руки и голова у него на такое подходили. Мы взяли большой котел с крышкой. Крышку притерли, замазали щели глиной, чтоб держало герметично и пар не уходил. В крышку вывели трубку. Трубку взяли медную, тонкую, выломали с треском из офицерского самовара. Самовар было жалко, но люди дороже. С этим никто не спорил.

Трубку вмазали той же глиной. Дальше она шла вниз и уходила в бочку со змеевиком. Змеевик свернули из той же меди спиралью, а бочку набили льдом. Лед таскали с реки, откалывали у берега. Пар пойдет по трубке, попадет в холодный змеевик, остынет и стечет каплями. Простая штука, известная тысячу лет.

К концу третьего дня брага утихла. Шум смолк, пена осела, бочки стояли спокойно. Я зачерпнул, попробовал. Сладости не осталось, стало горько. Весь сахар дрожжи переработали в спирт. Пора.

Брагу залили в котел, задраили крышку и развели под ним огонь. Я сидел рядом и следил за трубкой. Ждали долго. Котел грелся, внутри булькало, потом из конца змеевика показалась первая капля. За ней вторая. Потянулась струйка, тонкая, мутная, белесая. Я подставил кружку, набрал, понюхал и скривился.

Крепкое, градусов сорок, а то и пятьдесят. Но воняло так, что резало глаза. Ацетон, горелый деготь, сивуха, изоамиловый дух. Чистый яд. Первая перегонка — она такая.

— Ну и вонь, — сказал Воздвиженский, отмахиваясь. — Этим точно можно лечить?

— Погодите. Это сырец. Его чистить надо.

Я снова взялся за химию. Сперва насыпал в мутный сырец пищевой соды. Зашипело, забулькало. Сода нейтрализовала кислоты, масляную, уксусную, ту гадость, что дает резкий запах. Потом влил раствор марганцовки. И жидкость на глазах стала фиолетовой. Яркой, чернильной, точь-в-точь как тот проклятый древесный спирт из бутылок.

Санитар, что стоял рядом, отшатнулся.

— Ваше благородие, — сказал он с ужасом. — Да вы никак ту самую отраву получили. Ту, что интенданты прислали. Загубили зелье.

— Не загубил. Это марганцовка. Она сивуху жжет. К утру все обратно посветлеет, вот увидишь.

Он поверил, но не очень.

Бочки с фиолетовым сырцом я оставил на ночь. Пусть марганцовка делает свое дело, окисляет ядовитые масла, жжет их дотла.