Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

class="p1">Утром я откинул крышку и заглянул. Фиолетовый цвет ушел. На дне лежал густой слой мерзких черных хлопьев. Это осела сивуха. А над ними стояла жидкость, прозрачная и чистая. Я не задевая дна, слил чистое поверху в другую посуду, оставив всю черную грязь на дне.

Половина дела сделана. Но только половина.

Чистый на вид спирт я снова залил в вымытый котел, чтоб перегнать второй раз. Ректификация. Тут была одна важная тонкость, которую упусти, и все насмарку.

— Как закапает, первое не берите. Первые полбутылки в костер. Первым идет самое летучее и самое ядовитое. Метанол, ацетон. Головы, так это зовут. Это только в огонь.

Как пошла первая струйка, я подставил жестянку, набрал с полбутылки и выплеснул в костер. Оно вспыхнуло разом, с гудением, голубым злым пламенем. Метанол горит именно так.

Дальше пошло тело. Чистое, крепкое. Его я собирал в ведра, отставляя в сторону. А как из змеевика потянуло под конец опять сивушным душком, (так называемые хвосты), я сбор прекратил. Хвосты тоже в отдельную посуду, на другой раз пригодятся.

Оставалась последняя ступень.

На выходе змеевика я приладил воронки. Большие, а в них плотно, туго набил активированный уголь, тот самый, что мы нажгли из гаоляна в артиллерийских гильзах. Спирт капал сверху, просачивался сквозь черную угольную толщу медленно, по капле, и уголь вытягивал из него последние крохи запаха, последнюю невидимую сивуху.

Я подставил чистое ведро и стал ждать. Все! Не пахло ничем. Ни ацетоном, ни дегтем, ни сивухой. Только чистым, острым, знакомым спиртовым духом, тем самым, который ни с чем не спутаешь.

Спирт загорелся спокойным синим огнем, без чада, без копоти. Девяносто градусов, не меньше.

— Вот, — сказал я и повернулся к Воздвиженскому. — Держите. Понюхайте.

Он склонился, вдохнул. Поднял на меня глаза.

— Спирт, — сказал он. — Я, правда, в этом деле не силен, но очень похоже.

Значит, у нас все получилось. Отлично!

Но долго радоваться не пришлось. Прибежал фельдшер и сообщил, что тиф появился у солдата из второй роты.

Это очень-очень плохо. Эпидемия выходила из-под контроля.

И увы, это было еще не все.

По дороге к новому заболевшему я встретился с Лихаревым, тот хмуро отозвал меня в сторону и сказал, что разведка заметила прибытие подкрепления к японцам. Это не может означать ничего другого, кроме как приближающегося штурма наших позиций.

И большой вопрос, как много людей скоро у нас останется ногах из-за тифа. Может оказаться так, что воевать будет некому.

* * *

Глава 12

Больной из второй роты лежал в дальнем углу землянки, лицом к стене. Молодой парень, сибиряк, стрелок Пименов. Я приподнял рубаху. На животе, чуть выше пупка, сидели три бледно-розовые пятнышка. Надавил пальцем, отпустил. Пятно исчезло и налилось обратно. Розеолы. Язык обложен бурым, по краям отпечатки зубов. Жар под тридцать девять, пульс при таком жаре подозрительно редкий. Все как по учебнику. Брюшной тиф, и гадать тут нечего.

Худшее в том, что зараза перескочила из третьей роты во вторую. Значит, где-то цепочку я не разорвал. Где-то дыра.

Второй ротой командовал капитан Сабуров, Илья Петрович. Немолодой, сухой, с аккуратными седеющими усами и голосом тихим до неприятности. Из тех офицеров, что не кричат никогда, а солдаты у них при этом ходят по струнке. Он стоял тут же, у входа, и ждал, что я скажу.

— Тиф, Илья Петрович. Ваша рота с этой минуты на карантине, как третья. Повязки на рукав всем, включая вас. Наряды и караулы с вас снимут.

Сабуров не стал ни спорить, ни охать. Только кивнул.

— Понял, доктор. Скажите лучше, откуда. Мои к третьей роте не ходили, воду кипятим, за этим я слежу сам.

— Кто-то ходил. Или что-то. Вспоминайте, Илья Петрович. Общий котел, общий колодец, махорка из рук в руки, карты, посуда, что угодно. Тиф пешком не ходит, его приносят.

— Подумаю, — тихо сказал он. — И спрошу. У меня врать не станут.

Верю.

Пименова унесли в тифозную землянку. А потом Сабуров сам пришел ко мне и рассказал еще о двоих. Оба с жаром, у обоих сыпь только-только проступала. И заодно принес разгадку, которую вытряс из своих за один вечер. Двое его солдат неделю назад менялись с третьей ротой табаком на сухари. Из рук в руки, из кисета в кисет, и руки те, понятное дело, никто не мыл. Вот и вся дыра. Микробу много не надо.

— Наказывать не буду, — сказал Сабуров. — Они тогда еще не знали. Запрет вышел позже.

— И правильно. А вот с этого дня пусть знают: кто потащит что-то из роты в роту, тот работает на японца. Так и объявите.

Он опять кивнул и ушел.

Но карантин карантином, а больных прибывало. В третьей роте лежало уже за тридцать. Тифозные землянки заполнились. Волна, которую я предсказывал Лихареву, накрыла нас точно по расписанию, и гребень ее, судя по всему, еще не пришел.

Теперь вся моя война шла в этих землянках. И воевать приходилось не с микробом. Микроба ничем не возьмешь, антибиотиков нет и не предвидится. Воевать приходилось за то, чтобы тело солдата дожило до перелома болезни. Тиф горит три-четыре недели. Кто дотянул до конца третьей, тот, скорее всего, выкарабкается. Задача врача при тифе простая на словах и адова на деле: не дать больному умереть раньше срока. От обезвоживания, от остановки сердца, от воспаления легких. По очереди и от всего сразу.

Первым делом вода. Пить многие уже не могли, лежали без памяти или в бреду, и все, что вливали с ложки, выливалось мимо. А жидкость из них уходила ведрами, с потом и поносом. Человек высыхал на глазах, щеки западали, кожа собиралась складкой и не расправлялась. Еще день-два такого, и сердце встанет от одной густоты крови.

В моем имуществе лежал аппарат Боброва. Стеклянная банка с горлом, пробка, две трубки, груша. Штука простая, а сейчас дороже золота. Соляной раствор был таков: чайная ложка соли без верха на бутылку кипяченой воды, процедить через прокипяченную марлю, остудить до тепла тела. Иглу, самую толстую, под кожу бедра, снаружи, где кожа рыхлая. И качать грушей потихоньку, пока под кожей не встанет тугая подушка размером с ладонь.

Выглядело это жутко. Бедро вздувалось буграми, санитары первое время от ужаса отводили глаза. Зато подушка эта за час-другой рассасывалась без следа, вода