Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

но пройдёт секунда, две — и всё поменяется!.. Где-то здесь, в этом аквамариновом безмолвье, затаился враг — невидимый, притихший, безжалостный. Подлодка, как всякий тайный убийца, не любит оставлять следов своего присутствия — ни флага, ни дыма, ни улик… Лишь иногда море будто чуть потемнеет, словно в его толще скользит тень огромной рыбы. Это может быть игрой света. Может быть тенью облака. Может быть обманом зрения…

Василиса всматривалась в вглубь волн до рези в глазах, переводила взгляд с одной водной полосы на другую, с колеблющихся бликов на тёмные просветы, с далёких прибрежных скал на колышущееся водное пространство, но не могла уловить ничего подозрительного. Где-то там, между сверкающей гладью моря и чёрной бездной, должна скрываться цель, ради которой они уже почти час кружат над этим пятачком моря, где, по всем расчётам, затаился враг… Но море молчало.

Капитан Стаховский, сидящий за штурвалом позади Василисы, был спокоен и сосредоточен. Он не крутил головой, не делал резких движений и вообще не проявлял никакой видимой активности, будто сам был частью машины. Как все опытные лётчики на войне, он не позволял себе эмоций, не удивлялся окружающим красотам и не выказывал неудовольствия безрезультатностью поиска. Стаховский внимательно держал курс, регулярно подправляя его так, чтобы удобнее было осматривать поверхность. Гидроплан ходил удлиняющимися восьмёрками: всё шире, всё дальше, рисуя в небе огромные знаки бесконечности, упрямо выискивая и не находя желаемое.

Зона поиска расширялась, а результата всё не было. Только море, солнце, слепящая голубизна, тихая дрожь горячего воздуха да горы Аджарии, опустившие свои подошвы в прохладу Чёрного моря. Их зелёные склоны, местами иссечённые серыми каменными прожилками, спускались к воде мягкими уступами. На дальних склонах белели редкие облака, цепляясь за вершины, как клочья ваты. С высоты можно было разглядеть узкие полоски дорог, крошечные селения, сады и рощи, и всё это дышало такой спокойной, земной жизнью, что сама мысль о торпедах, минах и подводной охоте казалась нелепой. Где-то там, у подножия гор, работали люди, созревали фрукты, скрипели колёса телег, смеялись дети, судачили в тени женщины, и всё это сосуществовало рядом с войной, не зная о ней или делая вид, что не знает.

Василиса поймала себя на странной мысли: будто это не они ищут подлодку, а подлодка ищет их, прячась под ослепительной красотой, как стилет под вышиванкой.

— Через четверть часа возвращаемся! — прокричал в переговорную трубу Стаховский.

Его голос наложился на гул мотора сухо и буднично. В его словах не было ни тревоги, ни сомнения — только точный расчёт человека, который знает цену времени.

Василиса, не сводя глаз с воды, поморщилась, хотя пилот этого, конечно, не видел.

— Почему так скоро? — спросила она, стараясь перекричать ветер.

— Топлива в обрез, — ответил Стаховский. — Если задержимся, до авиаматки не дотянем.

Она обернулась, посмотрела на его неподвижную фигуру, на шлем, на очки-консервы, из-за которых он казался родственником стрекозы, на очертания плеч под лётной одеждой. Мотор продолжал гудеть, корпус самолёта поскрипывал, а под ними всё так же лежала спокойная, равнодушная водная гладь, на которой не было ни единой определённой приметы врага.

Гидроплан снова лёг на расширяющуюся восьмёрку. Василиса, прищурившись, ещё раз принялась осматривать сверкающее, мирное и обманчивое Чёрное море. Она прижалась к краю борта, до боли вглядываясь в бесконечную синеву, которая сверху казалась монолитной и непроницаемой. Гидроплан грузно завалился на крыло, заходя на очередной изматывающий круг. Стаховский молчал, и это молчание давило сильнее рёва мотора: в нём читалось нарастающее раздражение человека, который привык верить приборам и глазам, а не женскому предчувствию.

«Думай, Вася, думай», — приказала она себе, зажмурившись.

В памяти, как старая колода карт, начали перелистываться страницы. Мемуары известных лётчиков, пожелтевшие страницы «Техники молодёжи», обрывки разговоров в папиной кампании, которые она слушала когда-то, затаив дыхание. Где-то там, в нагромождении морских баек, была запрятана крошечная деталь. Как они находили железных акул в эпоху, когда приборы дистанционного обнаружения субмарин казались сказкой из будущего?

Перед глазами всплыли слова какого-то ветерана, прочитанные вместе с остальным валом информации о подводниках: «Подлодка, она ведь такая грязнуля…»

Василиса открыла глаза и опять кинула взгляд на волны. Прямо под крылом чайка стремительно порхнула вниз и исчезла, разрезав водную гладь. Секунда, вторая, третья… Птица не появлялась на поверхности, но на том месте, где она ушла под воду, осталось едва заметное возмущение, крошечный след, который не успел сгладиться.

Её будто прострелило электрическим током от внезапной, кристально чистой догадки. Они искали объект: тень в глубине или стальной корпус на поверхности. Но на такой малой высоте блики солнца на волнах работали как зеркальный щит, скрывая всё, что находилось глубже метра.

«Надо искать не её. Надо искать то, что она оставляет после себя», — пронеслось в голове.

Василиса схватила раструб переговорной трубы и крикнула, перекрывая свист расчалок и едва не сорвав голос от волнения:

— Надо подняться! Иван Иванович! Выше! Здесь мы её не увидим!

— Выше? — донеслось недоумённое через гул. — Да с высоты мы и того меньше разглядим!

— Не лодку! — почти приказала она, и в её голосе зазвенела уверенность. — След! Мы будем искать её след! Мусор, пятна, муть со дна!

Стаховский недоумённо повернул к ней голову: — Что?.. — спросил, словно не расслышал.

Василиса обернулась назад, ближе к нему, преодолевая гул мотора и хлещущий в лицо ветер.

— Если подлодка идёт по мелководью, её винты, как гигантские миксеры, взбивают донные отложения. Они поднимают со дна муть, которая не оседает сразу, а тянется длинным хвостом за субмариной, — прокричала она.

Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором читалаось удивление не столько сказанным, сколько уверенностью, с которой она это произнесла.

— Откуда вам известны такие тонкости? — возразил он строго, голосом следователя на допросе.

Василиса уже и сама не могла бы толком объяснить, откуда ей пришла в голову эта мысль — то ли из обрывков слышанных разговоров, то ли из той странной внутренней памяти, которая в последнее время всё чаще подсказывала ей вещи, будто уже однажды прожитые. Но мысль была ясной, почти зримой.

— Это же просто логика, Иван Иванович! — с горячностью ответила она. — Грязный след на мелководье оставляет любой баркас. Если подлодка нырнула на глубину или если она идёт по мелководью, винты должны мутить воду. С высоты это лучше видно, чем с поверхности моря. Бурый шлейф Даже если бы