Высота памяти 1 - Роман Тард

Дальше было зачёркнуто. Карандаш прошёлся по словам столько раз, что бумага продавилась и стала мягкой. Настя не стала переписывать письмо набело. Оставила дырку там, где было общее воспоминание.

Потом она будто между прочим пожаловалась на косу.

«Мать твоя говорит: что ж ты, Настёна, опять так затянула, аж брови кверху полезли. Распусти, волос порвёшь. А я и не замечаю. Затяну и сижу».

Я поднёс лист ближе, хотя света ещё хватало. Несколько слов над строкой отпечатались лиловым пятном: Настя так нажимала на химический карандаш, что след проступил с обратной стороны. Представилась не Настя целиком — лица я не знал, — только пальцы, которые снова перебирают косу и тянут, пока не заболит кожа. С таким движением можно сидеть у окна долго. Руки заняты. Ждать от этого не легче, но хотя бы есть что делать руками.

Следующая строка была про кольцо.

«Кольцо твоё ношу, как ты велел, на шнурке, у себя. Не снимала и на покосе. Мария Фёдоровна видала, ничего не сказала, только отвернулась. Она-то знает».

Я перевернул лист, будто с оборота могло найтись объяснение. Никакого кольца я не помнил.

Простое колечко, грошовое. Может, купленное на деньги, скопленные по грошу, может, согнутое собственными руками. Андрей дал его перед уходом и велел носить. Мать знала. Настя носила на шнурке под платьем. Я держал письмо той самой рукой, которой он когда-то завязывал этот шнурок, — и рука не подсказала ничего.

До письма настоящий Андрей был для меня анкетой: двадцать два года, мать, сестра, аэроклуб, полк. Теперь у него оказалось кислое яблоко, дешёвое кольцо и девушка, которая портит волосы, когда боится. Вещи, которых не впишут ни в формуляр, ни в личное дело. Моё незнание тоже стало вещью — маленькой, круглой, висящей у неё на груди.

С матерью было проще хотя бы в одном. Ей нужен был сын живой: чтобы отвечал, помнил о сестре, когда-нибудь вошёл в дом и подхватил тяжёлое ведро. Я мог делать сыновью работу, даже не имея права на её память. Насте нужен был не человек с тем же именем и лицом, а тот единственный, кто знал, что произошло под ракитой, почему она плакала и какими словами он её удержал.

«Ты почто замолчал, Андрюша? — спрашивала Настя дальше. — Раньше писал часто, а тут уж третья неделя ни строчки. Мы с матерью всё передумали. Живой ли? Если ранен, не таись. Я не из пужливых, ты знаешь».

Третья неделя — значит, письмо ушло ещё до материнского ответа, по старому адресу, и догоняло часть следом за нами. До той ночи настоящий Андрей писал ей часто. Двадцать второго июня его рука перестала писать, хотя сама рука осталась; теперь она держала её письмо. Треугольник пришёл по верному адресу — к Андрею Соколову, в его часть, в его ладонь. Ошибся только человек внутри.

Я дочитал до подписи.

'Андрюша, а помнишь, что ты сказал мне тогда под ракитой, на проводах, когда я ревела и не хотела тебя пускать? Ты помнишь. Напиши мне те слова ещё раз. Просто напиши, слышишь. И я буду знать, что это ты.

Твоя Настя'.

На дальней стоянке запустили мотор. Звук дошёл не сразу: сперва дрогнула стенка капонира, потом по земле потянуло выхлопом. Я прочёл последние четыре строки ещё раз. Бумага шевелилась от винтовой струи, и пришлось прижать угол большим пальцем.

Тех слов я не знал.

* * *

К темноте письмо лежало у меня во внутреннем кармане. Его угол колол грудь при каждом наклоне, и я несколько раз поправлял гимнастёрку, пока не понял, что поправлять надо не её.

Не ответить было нельзя. Я обещал матери. Настя уже прожила месяц между похоронкой и надеждой, не получив ни того ни другого. Ещё один месяц молчания ничего бы не сохранил — только продлил неизвестность.

Писарь выдал мне лист из тетради и короткий химический карандаш.

— Один, — предупредил он. — Бумаги осталось на донышке.

Я сел у коптилки в палатке. Спящие ворочались на нарах, кто-то вполголоса ругался во сне. От фитиля пахло гарью. Свет доставал до листа и пальцев; дальше начинался брезент, серый и неровный.

Первый черновик пошёл легко.

«Здравствуй, Настя. Перерыв в письмах вызван обстоятельствами службы. Оснований тревожиться нет. Я жив, здоров, нахожусь…»

На слове «нахожусь» я остановился.

Так я говорил в микрофон, когда самолёт трясло и люди за дверью кабины ждали спокойного голоса. Не сообщить лишнего. Назвать тревогу временным неудобством. Дать короткое обещание, которое люди смогут держать до посадки. Для пассажиров этот голос был правильным. Для Насти — нет.

Двадцатидвухлетний деревенский парень не писал невесте «перерыв вызван обстоятельствами». Он мог соврать, что закрутила служба. Мог попросить не серчать. Мог долго искать простое слово и поставить не там запятую. Но не прятался за гладкой фразой, как за закрытой дверью кабины.

Я перечёл четыре строки. Буквы выходили ровными и знакомыми — тело помнило собственный почерк. Фразы были мои. Чужой возраст проступил в них раньше, чем чужая память: Настя получила бы Андрееву руку и голос человека, которого не знала.

Писарь предупредил, что второго листа не даст. Я всё равно порвал черновик по строкам, потом ещё раз — поперёк. Клочки убрал в карман: в печь их утром, не в мусор у палатки.

К писарю пришлось идти снова.

Он сидел над ведомостью, прижав к переносице чернильные пальцы. На просьбу посмотрел без радости.

— Ещё один?

— И этот испорчу — больше не дам, — ответил он сам себе, выдрал из середины тетради двойной лист и разделил его по сгибу. Половину спрятал обратно. Вторую протянул мне. — Пиши короче.

* * *

Второй раз я начал не с объяснения.

«Здравствуй, Настя. Живой. Не ранен. Ты не думай худого. Не писал — прости, виноват. Тут иной раз день с ночью перепутаешь, а как выпадет час, думаешь: утром напишу. Так месяц и ушёл».

Это было хотя бы похоже на человеческую вину, а не на объявление по громкой связи.

Я поблагодарил её за мать. Попросил не рвать плечо на покосе и не спорить с младшей, когда та берётся за корзину. Написал про яблоки: пусть оставит хоть горсть кислых, если к моему приезду кадку съедят без меня. Про кольцо долго не решался, потом вывел: «Береги». Одно слово. Оно могло относиться