Высота памяти 1 - Роман Тард

Живого про Андрея у меня было меньше, чем у него.

Веселов потушил папиросу в блюдце и поправил угол папки. Движение было небольшое, знакомое. Перед следующим вопросом он всегда наводил на столе порядок.

— Инструктора в аэроклубе как звали?

— Барсуков Иван Матвеевич.

Имя стояло в лётной книжке рядом с довоенными проверками. Я выучил его так же, как номер части и дату рождения: без лица, без голоса.

— Что он вам сказал после первого самостоятельного вылета?

Настя спросила про слова под ракитой. Веселов — про слова у учебного поля. Одна и та же пустота, только с разных сторон.

— Не помню.

Карандаш остановился над листом.

— Инструктора помните, первый самостоятельный — нет?

— Фамилия и имя в лётной книжке. Разговоров там не записывали.

— А свой первый самостоятельный вылет помните?

Я помнил первый самостоятельный Северина. После посадки старый инструктор обошёл машину, заглянул под брюхо и сказал, что земля пока не жаловалась. Чужой аэродром, другой век, другое имя. Андрей мог в тот день смеяться, мог блевать за ангаром, мог получить затрещину за посадку — тело не вернуло ничего.

— Нет, товарищ старший политрук.

— Удобно.

— Нет. Неудобно.

Он поднял глаза. Несколько секунд мы сидели молча.

— После двадцать второго многое выпало? — спросил Веселов.

— Да.

— В санчасть обращались?

— Нет.

— Почему?

— Летать мог. Жалоб на тело не было. С чем идти?

Про чужую жизнь в голове я не сказал. Для неё у санчасти всё равно не нашлось бы графы.

Он записал «не обращался». Подчеркнул один раз.

— Значит, часть собственной биографии вы не помните, зато за месяц войны научились строить службу так, как люди учатся годами.

— Я умею летать. Остальное проверяли те, кто умеет своё.

— И снова фамилии вокруг вас.

— Других доказательств у меня нет.

Веселов закрыл папку. Тесёмки не завязал.

— У меня тоже пока нет, — сказал он.

Он придвинул исписанный лист к себе. Подписи не потребовал. Значит, это и вправду была беседа, а не протокол. Но строка «Барсуков Иван Матвеевич» уже лежала на бумаге, и где-нибудь в тылу существовал человек, которому однажды могли задать те же вопросы.

— Можете идти, товарищ младший лейтенант.

Я встал. Табурет качнулся, но не упал.

У двери Веселов окликнул:

— Соколов.

Я обернулся.

— У меня хорошая память. Но на неё я не полагаюсь. Бумага терпеливая. Ей торопиться некуда.

Он постучал ногтем по закрытой папке.

— Аэроклуб ответит. Не сейчас — потом.

На улице било солнце. После полутёмной комнаты я не сразу разглядел стоянку. Моторы гудели на пробе, у кухни смеялись, оружейник всё ещё набивал ленту. Те, кто видел, как меня уводили, увидели и возвращение. Никто не спросил, о чём говорили.

Лунин дождался, пока я подойду, и протянул ключ.

— Тяга готова. Проверь.

Я поставил ключ на гайку. Нажал сильнее, чем требовалось. Губки сорвались, ладонь ударилась о кромку капота, металл звякнул о настил.

Лунин поднял ключ раньше меня.

Посмотрел на свежую ссадину. Потом на избу за штабной палаткой.

— Я проверю, — сказал он и больше ключа не отдал.

Глава 18

«Расхождение»

За август мы научились считать полк не по людям, а по пустым местам.

На первой площадке после Смоленска самолёты ещё стояли в два ряда. На второй между ними появились широкие разрывы. На третьей Лунин велел натянуть ветошь на колья, чтобы с воздуха пустота не складывалась в слишком честную картину. К концу месяца ветошь уже не помогала: от полка осталось меньше трети, и любую стоянку можно было обойти за несколько минут.

За полтора месяца мы сменили пять полей. Не перебазировались — отступали скачками: вечером грузили ящики, ночью тащились по разбитой дороге, на рассвете искали ровную полосу и лес, куда можно растолкать машины. Одни И-16 бросали после вынужденных посадок. Другие разбирали на узлы, чтобы ещё неделю тянули третьи. С прибывавшего пополнения быстро сходил новый блеск сапог; фамилии, едва попав в приказ, переходили в список потерь.

Соловьёв погиб, прикрывая повреждённого ведомого. Хромов дотянул горящую машину до поля и умер в санчасти. Их не заменили — вместо них прислали двух мальчишек из ускоренного выпуска, и Гришин не поставил их в одну пару. Одного водил сам, второго отдал Дёмину. Мы учили их смотреть назад, держаться за ведущего и не путать храбрость с одиночеством. На прочее времени не было.

Моя машина держалась. Перкаль на левой плоскости темнела заплатами, из стыков капота после вылета ползло масло, мотор брал его больше прежнего. Лунин слушал его перед каждым запуском и всё реже говорил: «Порядок». Теперь говорил: «На этот вылет хватит».

Утром двадцать девятого августа он нашёл меня у штабной палатки. Под мышкой нёс формуляр машины, пальцем придерживал заложенную страницу.

Лунин ткнул пальцем в заложенную страницу.

— Ещё два часа бережного режима. Может, три. Потом осмотр, и не наскоро. Если сегодня без нужды погоняете — завтра в дежурство не дам.

— Услышал.

— Вы слышите исправно. Исполняете хуже.

Он ушёл к стоянкам, не дожидаясь ответа. Раньше я бы усмехнулся. Теперь посмотрел ему вслед и запомнил число: два часа. У полка почти не осталось вещей, которые можно было тратить, не выбирая, от чего отказаться завтра.

В тот же день из штаба принесли сводку. Ничего особенного в ней не было: давление у Ельни, артиллерийская работа, перемещения на дорогах, немецкие разведчики над передним краем. На карте синие и красные черточки толкались вокруг выступа, как толкались уже не первую неделю.

Но на полях стояла дата — двадцать девятое августа.

Я знал, что будет завтра.

Не здесь, не над нашим полем — крупнее. Тридцатого августа начнётся Ельнинская наступательная операция. Через неделю наши войска войдут в Ельню. В той жизни это помещалось в несколько строк: первое успешное наступление Красной армии в войне, освобождённый город, будущая гвардия. Там не было ни этой палатки, ни наших шести исправных машин, ни утреннего часа, когда немец поднимет разведчиков и истребители.

На столе у Гришина лежал журнал постов воздушного наблюдения за десять дней. Дёмин свёл отметки карандашом: шесть раз немец появлялся между без четверти семь и четвертью восьмого, четырежды — с запада. Рисунок был неровный, но видимый. Если назавтра наши действительно двинутся под Ельней, немец должен был искать движение на дорогах и подходы к выступу.