Высота памяти 1 - Роман Тард

Белобрысый стоял неподалёку и делал вид, что проверяет застёжку планшета. Я подозвал его.

— Слышал?

— Так точно.

— В книжку запиши: Соколов на первом взлёте не удержал направление, на первой посадке дважды ударил машину. Допущен после пятого полёта.

Он посмотрел на меня — сперва неуверенно, потом с обидой, будто я отнимал у него что-то нужное.

— Зачем такое писать, товарищ младший лейтенант?

— Затем, что тебе на первом вылете будет трудно. Если кто скажет иначе, покажешь ему эту строчку.

Парень записал. Почерк у него был школьный, круглый. Слово «Соколов» заняло полстроки.

* * *

Новые машины начали ломать наше знакомство раньше, чем мы закончили занятия.

После проб мотора на капотах оставались масляные дорожки. На части машин грелись вода и масло, и механики держали взгляд на приборах дольше, чем на часах. Воздух из пневмосистемы уходил там, где не должен был. На пристрелке у одной машины после двух коротких очередей перекосило ленту правого ШКАСа. Оружейник поднял крышку приёмника, посмотрел и позвал старшего, не пытаясь закрыть задержку отвёрткой и руганью.

Самое худшее случилось с Дёминым.

Он ушёл на контрольный полёт после замены патрубка и вернулся через семь минут. С земли сперва увидели тёмный след по борту, потом — блеск на переднем стекле. Масло легло снаружи на козырёк и расползлось по нему неровной плёнкой. Дёмин построил круг шире обычного, на прямой чуть отвернул голову и до самой земли смотрел вперёд через чистый край бокового стекла.

Сел ровно. Выключил мотор. Посидел в кабине, пока Лунин не взобрался на плоскость и не заглянул к нему.

— Вылезай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вылезай, пока не придумал, что всё было просто.

Дёмин выбрался и спустился на землю. На лице масла не было. Оно блестело на внешней стороне козырька, на капоте и дальше по борту.

Лунин провёл пальцем по дорожке, растёр каплю между большим и указательным.

— Откуда пошло, не знаю, — сказал он. — Пока не вскроем, не узнаю.

— На снижении давление держалось, — ответил Дёмин. — Температура росла, но до предела не дошла.

— Это запишешь. Остальное не придумывай.

Он велел отбуксировать машину к краю стоянки и поставил на колесе меловой крест. Дневной полёт с неё сняли. Белобрысому как раз не хватило самолёта на упражнение, и он явился к Лунину просить: ему оставалось одно, завтра проверка, потом очередь уйдёт другим.

— Давление же было, товарищ старшина.

— Было у Дёмина. У тебя может не быть.

— Так вы посмотрите. Если пустяк…

— Посмотрю. До этого она не летит.

Белобрысый не уходил. Лунин снял очки, протёр их чистым краем ветоши и снова надел.

— Хочешь на фронт сегодня?

— Хочу.

— Тогда научись сегодня оставаться на земле.

Парень ушёл к другой группе. Не понял, но ушёл.

В запасном полку были инструкции, карты осмотров, формуляры и люди, которые умели ими пользоваться. Здесь не отступали с одной площадки на другую, не искали ведомость в потерянной полуторке. Наша летняя красная очередь не могла заменить этот порядок и не должна была. Лунин положил рядом две бумаги: выданную в запе карту и старый, заляпанный лист с семью строками для И-16.

— Эти семь сюда не тащи, — сказал он мне. — Машина другая.

— Я и не тащу.

— Вижу, как не тащишь. Глазами уже графы рисуешь.

К работе он позвал не меня. Посадил моториста, оружейника и техника звена. Они выписали то, что встретилось на новых машинах: где текло, где уходил воздух, где грелось, где задержало оружие. Потом разнесли по действующей карте — что проверяется перед выпуском, что после полёта, что требует отдельной работы. Лунин следил, чтобы одна общая подпись не закрывала разные руки.

Я предложил только старое правило: пустая клетка не означает «успеем потом».

— Это оставим, — сказал Лунин. — Тут машина та же.

— Як.

— Машина, говорю. Железо всегда одно и то же: само за человека не распишется.

Машину Дёмина вскрывали до вечера. Нашли место течи, устранили, промыли, снова опробовали мотор. После пробы Лунин не выпустил её сразу: дал остыть, осмотрел вторично, записал работу в карту и поставил под своей фамилией время. Только утром крест с колеса стёрли. Белобрысый получил свой полёт на сутки позже и на проверку вышел последним.

Не все неисправности уходили так послушно. Правый ШКАС после работы оружейников на одной машине стрелял чисто, на другой снова дал задержку. Температуру держали режимом и вниманием к показаниям, а не обещанием Лунина «довести». Масляные следы вытирали, искали причину, записывали; через день они появлялись на другом борту. К концу недели чистых граф стало больше. Новых самолётов от этого не сделалось.

Параллельно шло наше, лётное.

Гришин поручил мне и Дёмину разбирать с пополнением учебные бои. Не учить войне целиком — на это у нас не было ни права, ни времени, — а проводить по тем случаям, которые уже лежали в тетради. Мы брали один разворот: три наблюдения, две разные версии, итог без приписанной причины. На следующем занятии — атаку от солнца и ошибку ведомого. На третьем — погоню за уходящим и место, где ведущий обязан её прекратить.

Белобрысый дождался своего вопроса после разбора.

— Товарищ младший лейтенант, а вы почём знаете, что немец второй парой сверху зайдёт?

В июле я бы ответил: смотрел и запоминал. В августе пообещал бы больше, чем видел. Дёмин сидел рядом и крутил карандаш в пальцах, не глядя на меня.

Я раскрыл тетрадь.

— Не знаю, что он зайдёт. Здесь четыре случая. В двух верхняя пара была, в одном её не видели, ещё в одном решили, что была, но никто не подтвердил. Поэтому перед вылетом верх проверяешь всегда. Не потому, что я знаю немца. Потому, что цена ошибки одинаковая, а случаи разные.

Белобрысый нахмурился.

— А как же тогда записать?

— Так и пиши: «верхний сектор проверять». Без немца, который тебе что-то обязан.

Дёмин придвинул к нему тетрадь.

— И основание: разбор четырёх вылетов. Если перепишете только вывод, через месяц он станет мудростью неизвестного происхождения.

— А это плохо?

— Это удобно, — сказал Дёмин. — Поэтому плохо.

Парень переписал обе строки.

После занятия Дёмин открыл рабочую тетрадь на записи двадцать девятого августа. Под моей строкой оставалась его подпись: «Проверил последствия. Основание прогноза не установлено».

— Сегодня было лучше, — сказал он.

—