Высота памяти 1 - Роман Тард

— Я не хвалю. Просто ставлю наблюдение.

Он дописал дату и перечислил, какой материал мы дали группе. В графе «источник» не влезало, пришлось вынести на поля. Я предложил переписать набело.

— Не надо, — ответил Дёмин. — На чистой странице не видно, сколько раз мы ошиблись местом.

Через несколько дней бумаги попросили в управлении запасного полка.

Пришёл капитан из управления запасного полка, сперва к Лунину. Технический лист прочёл стоя у крыла, задал три вопроса про подписи и два — про снятые полёты. Потом велел писарю снять копию.

— Составлял кто?

Лунин назвал себя, моториста, техника звена и оружейника. Писарь записал всех четверых.

— Лётчик участвовал?

— Пустую клетку предложил Соколов, — сказал Лунин. — Семь мест для старой машины выбирали мы ещё летом. Для Яка выбрали заново здесь. Так и пишите.

Капитан повернулся ко мне.

— А у вас что?

Я отдал ему рабочую тетрадь. Он пролистал несколько разворотов и задержался на полях, где Дёмин вынес источник.

— Зачем столько оговорок? Для обучения нужен короткий вывод.

— Короткий вывод на последней строке, товарищ капитан, — ответил Дёмин. — Оговорки нужны тому, кто будет его менять.

Инженер посмотрел на него, снова на страницу.

— Сводил кто?

— Наблюдения общие, — сказал я. — Форму предложил я. Сводит и проверяет младший лейтенант Дёмин. Где источник не установлен, так и оставляем.

— Это про что?

Палец у него лежал на августовской записи.

— Про ошибочный местный прогноз, после которого четыре машины вылетели впустую.

Капитан прочёл строку до конца. Я ждал, что страницу он пропустит и возьмёт только удачные. Он подозвал писаря.

— Снимайте с оговорками. И фамилии обе. Оригинал оставить им.

Копировали в штабе, при нас. Технический лист лёг отдельно от лётной тетради: разные составители, разные подписи. На копии наших замечаний сохранились поля, зачёркивания и фраза об основании прогноза. Потом капитан расписался в получении и унёс папку.

Это ещё не было уставом. Одну рабочую копию могли положить под сукно, потерять при переезде или пустить на растопку. Но теперь наши строки лежали не только в моём планшете. И вместе с полезным выводом в другую комнату ушло право его исправить.

* * *

К концу октября полк снова набрал форму — не прежнюю: прежней не стало вместе с машинами и фамилиями, оставшимися летом. На стоянке были Яки; в строю рядом стояли люди, которых я месяц назад различал только по цвету волос; Гришин по-прежнему читал приказы тем же ровным голосом, Лунин не выпускал машину с пустой клеткой, Дёмин оставлял в тетради место для слова «не установлено». Этого оказалось достаточно, чтобы чужой состав начал становиться частью.

Белобрысый прошёл проверку со второго раза: на первом потерял ведущего в облачной кромке и вернулся один, но его не отправили обратно и не назвали трусом — Дёмин разложил маршрут, показал место расхождения и велел пройти ещё раз ведомым у другого лётчика. Во второй раз парень держался так близко, что после посадки получил выговор уже за дистанцию.

— Когда же правильно? — спросил он у меня, сняв шлемофон.

— Когда видишь ведущего и можешь смотреть не только на него.

— Это как?

— Завтра покажешь.

Он вздохнул, но книжицу не достал.

Ночью прошёл мокрый снег — не первый в Поволжье вообще и не первый по календарю, просто наш первый на этой стоянке; к рассвету земля снова почернела, а на затенённых сторонах колёс осталась белая каша. Техники сметали её щётками, а Лунин сунул палец под чехол моего мотора, проверил, сухо ли, и велел подтянуть нижний край.

После завтрака Гришин собрал лётчиков в классе, снял с доски вчерашнюю схему учебного боя, перевернул и положил на стол.

— Получен приказ о готовности к перебазированию.

В комнате перестали скрипеть лавки.

— Срок и маршрут объявлю отдельно. До этого — машины, имущество, личные вещи привести в готовность. Техническому составу списки работ к восемнадцати. Лётному — карты и связь проверить сегодня. Вопросы?

Белобрысый поднял руку, потом опустил. Гришин заметил.

— Говори.

— На фронт, товарищ капитан?

— Для парада вас сюда собирали, по-твоему?

Кто-то тихо засмеялся. Гришин подождал.

— На фронт. Московское направление.

Он сказал это без нажима. Два слова легли поверх вчерашней схемы.

Я не стал вспоминать, что знал о Москве. Большой исход не давал ни маршрута на завтра, ни высоты облаков, ни имени того, кто не вернётся с первого вылета. Для приказа у меня была только карта. Для машины — подпись Лунина. Для людей — то, чему мы успели научить и что ещё можно было исправить до отправки.

Гришин стал распределять работу. Дёмин записывал. За окном техники снимали с колёс остатки снега, и мокрые щётки шуршали по резине.

На доске под перевёрнутой схемой осталась одна не стёртая мелом стрелка. Она шла на запад.

Глава 20

«Письмо с фронта»

Письмо матери я дописал первого ноября, и только на подписи стало ясно: ни разу не переводил себя на Андрея. В июле каждую строку приходилось сперва сказать внутри голосом Северина, потом выправить: убрать взрослую складность, не назвать вещь словом, которого Андрей мог не знать, не успокоить мать слишком умело. Я выводил чужие буквы медленно, будто подделывал пропуск, хотя рука, имя и право на подпись принадлежали телу за столом.

Теперь карандаш шёл без остановки.

«Жив и здоров, мам. Нас отвели от фронта, дали новые самолёты и снова посылают в дело. Носки твои ношу. Не сердись, что редко пишу: адрес меняется быстрее письма. Сестрёнку поцелуй. Настю привечай. Береги себя».

Ни обещания скоро вернуться, ни уверения, что новая машина убережёт: мать всё равно прочла бы между строк больше написанного. Я поставил: «Твой Андрей» — и только тогда задержал карандаш; подпись вышла привычной, и это напугало сильнее, чем июльская заминка перед ней.

Я попробовал вспомнить, как подписывался Северин в служебной ведомости, но память дала не буквы, а движение кисти — широкое, небрежное, с длинным росчерком; повторить его андреевой рукой сразу не смог. Не забыл — просто два имени больше не стояли передо мной поровну: одно лежало на бумаге, второе приходилось доставать.

В казарме собирались на вылет: за спиной хлопали крышки ящиков, кто-то искал вторую рукавицу, писарь у двери выкрикивал фамилии тех, чьи лётные книжки ещё не вернули из штаба. На классной доске мелом стояли три