Высота памяти 1 - Роман Тард

На траве под крылом лежали четыре деревянные колодки, которые утром выбьют, и самолёт уйдёт от нас — своим ходом или на буксире.

Лунин вернулся без формуляра.

— Приняли бумагу, — сказал он. — Машину примут утром.

Мы остались рядом до темноты и не прощались — просто стояли, пока номер на хвосте ещё можно было различить между деревьями.

Глава 19

«Переформирование»

На шестые сутки эшелон встал у безымянной станции за Волгой, и нас выгрузили в тишину.

Вагоны ещё лязгали буферами. Техники стаскивали на насыпь ящики, свёрнутые чехлы и свой инструмент, сохранённый при сдаче старых машин. Дальше, за пакгаузом, лежало ровное поле; на нём стояли новые истребители — длинноносые, узкие, с красными звёздами, ещё не выгоревшими до кирпичного цвета. Между ними ходили люди в чистых комбинезонах. Никто не бежал. Над полем не было ни разрывов, ни немецкого гула.

Я всё ждал, что среди ящиков покажется знакомый горбатый капот. Потом вспомнил формуляр с подписью Лунина и пустые руки, которыми он вышел со стоянки первого сентября. Наши И-16 остались там. Здесь от них не было даже масляного пятна.

— Соколов, не стой, — окликнул Гришин. — Планшеты в штаб, вещи в третью казарму. После обеда занятия по матчасти.

— Есть.

Лунин прошёл мимо с железным ящиком. Перед самым пакгаузом остановился и повернул голову к полю.

— Яки, — сказал он.

Не похвалил и не выругал. Поставил ящик на землю, поправил очки и пошёл смотреть ближе.

В запасном полку нас не ждали поимённо. Ждали «личный состав такого-то полка» — столько-то лётчиков, столько-то техников, столько-то людей прочих специальностей. По бумаге мы прибыли одним числом. На плацу выяснилось, что число состоит из обстрелянного остатка, который молчит, и пополнения, которое говорит сразу обо всём.

Новички приехали прежде нас. Ускоренные выпуски, новые гимнастёрки, лица без аэродромного ожога вокруг глаз. Они смотрели на наши выцветшие петлицы и прожжённые рукава, как на знаки отдельного звания. Белобрысый парень у окна уступил мне нижние нары и потом весь вечер пытался спросить про фронт. Трижды начинал с того, далеко ли слышен воздушный бой, и трижды сбивался на то, сколько немец заходит с солнца.

— Когда не видишь, откуда зашёл, расстояние уже не важно, — сказал я.

Он полез за карандашом.

— Это не записывай. Пока нечего.

Парень замер с открытой книжицей.

— Почему?

— Потому что я сказал умно, а делать тебе из этого нечего. На занятии дадут порядок — его и пиши.

С верхних нар хмыкнул Дёмин. Он лежал, подложив под голову свой туго набитый планшет.

— Редкое свойство, товарищ младший лейтенант, — заметил он. — Отличать умную фразу от полезной.

— Ты тоже не записывай.

Ночью я не спал. В казарме было тепло; кто-то за стеной храпел, издалека дважды протрубил паровоз. За всё лето мне впервые не мешали ни моторы, ни стрельба, ни ожидание тревоги. Тело этой милости не поняло. На всякий стук я просыпался и искал сапоги, хотя ещё не успевал уснуть.

Утром нас повели к Якам.

Инструктор запасного полка начал не с кабины. Он положил на крыло инструкцию, рядом — ведомость занятий и велел каждому расписаться только после опроса. Гришин ответил первым. Дёмин ошибся в одном положении крана, сам поправился. Я назвал порядок действий без запинки и на вопрос про аварийный выпуск шасси полез объяснять дальше, чем требовалось.

— Не торопись, фронтовик, — оборвал инструктор. — Новая машина любит не храбрых. Новая машина любит тех, кто прочёл бумагу до конца.

Лунин, стоявший у соседнего крыла, одобрительно кашлянул.

Як после И-16 выглядел вытянутым и непривычно низким. Длинный капот съедал землю прямо перед носом. Пока машину вели к началу полосы, я дважды потерял из виду человека с флажком и оба раза слишком резко довернул, чтобы найти его сбоку. Инструктор остановил меня поднятой рукой, подошёл к крылу и постучал по нему карандашом.

— Змейкой надо, а не пьяным зайцем. От одного борта посмотрел, потом от другого. Земля никуда не убежит.

На взлёте я сделал хуже. Когда хвост поднялся и полоса открылась, машина пошла левее; я поймал её поздно, дал слишком много ноги, вернул, снова передержал. В воздух ушёл не вдоль оси, а наискось. Будь это боевая тревога с соседями по бокам, одному из нас пришлось бы убирать газ.

Наверху Як оказался понятнее. На ручку отзывался ровно, без ишачьей торопливости; там, где И-16 требовал непрерывно ловить себя, этот держал заданное и ждал следующего движения. Плавность, которой прежняя машина не доверяла, здесь годилась. Я успел этому обрадоваться и на первом же заходе расплатился за радость.

Длинный нос снова закрыл середину полосы. Я выровнял высоко, дождался земли, ударил колёсами, отскочил и зачем-то стал прижимать машину обратно. Второй удар вышел злее первого. Я убрал газ, удержал направление и докатился, чувствуя, как под ремнями горит шея.

Инструктор ждал у конца полосы.

— В воздухе хорошо, — сказал он. — Взлетал по всему аэродрому. Садился три раза за один заход. Завтра повторишь.

— Два раза, товарищ старший лейтенант.

— Третий был бы, если бы полоса не кончилась.

Дёмин отвернулся к своему планшету. Плечи у него дёрнулись.

На следующий день я снова рулил змейкой. На третий перестал метаться между краями полосы. Посадку собрал не сразу: машина то козлила, то я, помня вчерашний удар, держал её над землёй дольше нужного. Инструктор ни разу не сказал, что фронтовой лётчик обязан уметь быстрее. Он ставил в ведомость то, что видел: «руление — повторить», «направление на разбеге — исправляет», «посадка — допускается после контрольного».

Только на пятом полёте его карандаш перешёл в соседнюю графу.

В воздухе привыкание шло легче. Як принимал мои руки без прежней ежедневной ссоры. Но тела он не заменял. На учебном развороте я потянул дольше, чем следовало, и серое полезло с краёв. Пришлось ослабить. Машина могла ещё; я — нет. Эта граница переехала со мной из старой кабины в новую.

После посадки Дёмин показал на мою строку в ведомости:

— Пять полётов. А белобрысому вы вчера сказали, что на Яке вам проще.

— Проще — не значит сразу.

— Вот это ему и скажите. Первую половину он уже всем