Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

раз, когда я отворачивался. До взрослого самца ему оставалось ещё несколько лет, поэтому всерьёз опасаться его я не собирался, но делиться тоже не хотел: плод оказался редкой удачей — крупным, мягким и уже достаточно спелым, чтобы не приходилось долго пережёвывать жёсткую мякоть.

Когда Рыжий наконец протянул руку, я отвёл её своей и одновременно сделал обычное предупреждающее движение. Молодой сразу посмотрел мне в лицо, ещё раз покосился на еду и отступил, не дожидаясь, пока просьбу придётся подкреплять зубами. Через некоторое время почти то же самое произошло выше: молодая самка полезла слишком близко к взрослой, та сначала отодвинула её ладонью, потом повторила движение резче, и этого оказалось достаточно, чтобы спор закончился без драки.

Подобные мелочи случались постоянно. Подросток приглашал другого играть, протягивая к нему руку и отдёргивая её, самка добивалась груминга прикосновением и поворотом корпуса, Кривой одним движением прогонял молодого со своей ветви, а если тот начинал наглеть, хватался за тонкий ствол и тряс его так, что дальнейшее обсуждение сразу теряло привлекательность. К вечеру я поймал себя на том, что почти весь день слежу за руками родни, хотя ничего необычного они не делали.

Именно это меня и зацепило.

Я понимал большую часть происходящего без перевода на человеческий язык. Мне давно не требовалось мысленно формулировать: «отойди», «иди сюда», «не трогай», «почеши здесь» или «я сейчас тебя укушу». Движение руки работало вместе с направлением взгляда, позой, расстоянием, звуками и всем, что случилось несколькими мгновениями раньше. Более того, я сам пользовался тем же набором приёмов настолько привычно, что обычно вообще не замечал этого.

Но когда-то замечал.

Вспоминать предыдущую жизнь было почти бесполезно. Там всё выглядело примерно так же. Прежние сородичи тоже касались друг друга, отталкивали, приглашали, угрожали, показывали направление и добивались внимания. Моё прежнее тело отличалось от нынешнего настолько мало, что изнутри перемена почти не ощущалась. Я умер, почти сразу оказался новорождённым, несколько месяцев провёл на матери, снова научился держать голову, цепляться за шерсть, ползать по ветвям, вырос — и продолжил жить среди существ, которых вчерашней родне можно было бы принять за близких родственников.

Для меня между двумя соседними воплощениями никакого огромного времени не проходило. Только смерть, затем очередное рождение. Миллионы лет возникали позже, если я пытался сложить в уме такое количество прожитых жизней, которое давно перестал считать.

Пришлось лезть в память значительно глубже, к тем временам, когда тело после человеческого ещё казалось мне чудовищно непривычным. Тогда я следил почти за каждым движением окружающих, потому что не понимал их автоматически. Жесты существовали уже у проконсулов, и без них социальная жизнь вообще была бы трудно представима, но в памяти та система выглядела беднее. Сейчас руками пользовались чаще, движения разнообразнее сочетались с позами и звуками, а иногда сородич менял жест, если первый не давал нужного результата.

Доказать эту разницу самому себе я, разумеется, не мог. Память не хранила полный каталог движений всех групп, через которые меня протащили миллионы лет. От одних жизней остались несколько особенно ярких эпизодов, от других — лица, запахи, боль, детёныши или способ смерти. Но постепенно менялось не только общение.

На толстых вертикальных стволах нынешнее тело чувствовало себя увереннее очень древних. Я легче удерживал корпус, свободнее перераспределял нагрузку между конечностями, мог дольше действовать одной рукой, пока остальные три держались за опору. Между двумя соседними жизнями такие различия терялись, зато при сравнении с первым памятным проконсулом становились заметными.

В человеческой жизни эволюцию рисовали рядами из нескольких существ. Одно стоит чуть сутулее, следующее уже прямо, потом появляется камень, потом копьё, и через несколько картинок обезьяна превращается в человека, которому осталось надеть брюки. В реальности всё происходило настолько медленно, что изнутри почти невозможно было назвать момент изменения. Каждый детёныш похож на родителей, каждое следующее тело — на предыдущее, а разница становится видна только тогда, когда сравниваешь не вчера и сегодня, а времена, между которыми успели прожиться тысячи жизней.

С собственными костями я ничего сделать не мог. С привычками родни иногда получалось.

Несколько недель я не пытался никого переучивать и просто наблюдал внимательнее прежнего. Если тот, к кому обращались, смотрел в другую сторону, сородич мог приблизиться, коснуться его или сменить положение. Если жест не давал результата, его повторяли, делали настойчивее или заменяли другим. Даже одинаковое движение значило не совсем одно и то же в разных обстоятельствах, однако цель часто была очевидна: один хотел добиться определённого поведения от другого и пробовал разные способы, пока не получал ответ.

Это уже было достаточно интересно.

Если за прошедшие эпохи жестовая система расширилась сама, можно было попытаться ей немного помочь. Не обязательно в одной жизни. Я давно привык к тому, что удачная идея может потребовать сотен или тысяч новых тел. Времени у меня было сколько угодно; настоящей проблемой оставалось придумать нечто настолько полезное, чтобы окружающие продолжили пользоваться им без моего участия.

Первые же попытки показали, что человеческое самомнение опять несколько опередило действительность.

Почти всё действительно нужное сородичи уже умели выражать.

2

Позвать к себе, предложить двигаться вместе, начать игру, получить груминг, отогнать, пригрозить, заставить увеличить расстояние или просто обратить на себя внимание — для каждого такого случая существовал один или несколько понятных способов. Они различались между сородичами и наверняка между группами, иногда менялись в зависимости от возраста и положения в группе, но свои задачи решали.

Переносить сюда человеческие жесты только потому, что я их помнил, было бессмысленно. Можно заставить Рыжего кивать, поднимать большой палец или складывать пальцы каким-нибудь особенно эффектным образом, однако после моей смерти всё исчезнет, если новое движение не даёт преимущества перед тем, что уже существует.

Больше всего меня заинтересовало отрицание.

Отказывать родня умела превосходно. Чужую руку можно было оттолкнуть, от нежелательного прикосновения отодвинуться, назойливого молодого ударить, на угрозу показать зубы или просто уйти. Но все эти ответы оставались тесно связаны с конкретной ситуацией. Мне хотелось проверить, получится ли закрепить одно движение, которое заранее будет означать не определённое действие, а более общее: прекрати то, что собираешься делать.

Для начала выбрал человеческое мотание головой. Не потому, что считал его естественным или врождённым знаком отрицания, а потому, что движение хорошо видно, оно не занимает руки и в нашей группе, насколько я замечал, не имело устойчивого самостоятельного значения.

Рыжий прекрасно подходил для опытов, потому что с пугающей регулярностью давал повод что-нибудь ему запрещать.

В следующий раз, когда он потянулся к моей еде, я дождался