Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

толкая перед собой бесчувственное тело Грраша. Уна помогала сзади — подталкивала, подпирала, шептала молитвы всем богам, каких только могла вспомнить. Корни, которые я призвала расширить проход, осыпались за нашими спинами, запечатывая лаз и отрезая преследователей.

Когда мы наконец выбрались в овраг, была уже глубокая ночь. Небо над головой — черное, беззвездное, затянутое облаками. Пахло мокрой землей и палой листвой. Где-то вдалеке ухала сова. Я лежала на холодной траве, хватая ртом воздух, и смотрела в темноту, не в силах пошевелиться.

— Госпожа, — прохрипела Уна, — нужно идти. Они могут найти обход.

— Знаю.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало. Магия внутри меня едва теплилась, после исцеления Грраша я выложилась почти до дна. «Степная кровь» забрала свое: я чувствовала себя так, словно из меня выкачали половину жизни. Но выбирать не приходилось. Если мы останемся здесь, к утру нас найдут. И тогда всё будет кончено.

— Куда мы пойдем? — спросила Уна.

Я задумалась. В деревню нельзя — Ратмир наверняка уже подкупил или запугал половину Сухих Камней. В уездный центр — слишком далеко, да и кто нам там поверит без документов, без денег, без Грраша? В Степь? До границы три дня пути, и у нас нет лошадей.

И тут я вспомнила.

— Старый охотничий домик, — сказала я. — В лесу, у Черного ручья. Прадед построил его для объездчиков. Там никто не живет уже лет двадцать, но крыша еще цела. По крайней мере, была цела, когда я проверяла ее в прошлом году.

— Вы проверяли охотничий домик?

— Я проверяла все постройки в поместье. На случай, если кредиторы выгонят из дома. — Я криво усмехнулась. — Вот и пригодилось.

Мы подняли Грраша. Он всё еще был без сознания — дышал, но слабо, прерывисто, и его кожа была горячей на ощупь. Жар. Видимо, темная магия оставила свой след даже после исцеления. Или, может быть, «Степная кровь» не до конца справилась с ядом. Или его организм боролся сам, как умел.

Путь до охотничьего домика занял остаток ночи. Мы шли через лес, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючий кустарник. Я потеряла счет времени. Несколько раз мы останавливались, чтобы передохнуть, и каждый раз мне казалось, что я больше не смогу встать. Но я вставала. Потому что если не я, то кто?

Домик показался из-за деревьев, когда небо на востоке начало сереть. Маленький, приземистый, сложенный из грубых бревен, с просевшей крышей и покосившимся крыльцом. В темноте он казался заброшенным и мрачным, но для меня это был самый прекрасный вид в мире.

— Пришли, — выдохнула я.

Дверь была заперта, но замок проржавел и поддался с одного удара камнем. Внутри пахло пылью, старой древесиной и мышами. Но было сухо. И была старая и чугунная печь, но, кажется, еще работающая.

Мы уложили Грраша на единственную кровать — грубый деревянный топчан, застеленный истлевшим тюфяком. Уна тут же начала хлопотать: растопила печь, нашла в углу охапку старых дров, принесла воды из ручья. А я осталась рядом с Гррашем.

Ему было плохо. Очень плохо.

При свете очага я наконец смогла как следует рассмотреть его рану. «Степная кровь» сделала свое дело — черные прожилки исчезли, края раны начали затягиваться. Но в глубине, там, где темная магия прожгла плоть до кости, всё еще пульсировала алая, воспаленная ткань. От раны исходил жар. Запах стоял тяжелый — смесь горелой плоти и чего-то сладковатого, тошнотворного.

— У него заражение, — сказала я, ощупывая лоб. — И жар. Очень сильный.

— Что мы можем сделать? — спросила Уна.

Я молчала. В фамильном подвале, оставшемся где-то позади, в захваченном Ратмиром поместье, были десятки растений, способных помочь. «Лунный мох» для сна. «Корень жизни» для регенерации. «Слезы грозы» для очищения крови. Всё это было там, за спинами наемников, в нескольких милях отсюда.

А здесь, в лесу, у меня не было ничего.

Или всё-таки было?

Я закрыла глаза и потянулась к магии земли. Она отозвалась слабо, едва слышно, как далекое эхо. Но она была. Усталая, истощенная, но живая. И она могла сделать то, чего не могли травы и настойки.

Моя прабабка называла это «живой повязкой». Я никогда не пробовала, ведь это было слишком сложно и опасно. Но сейчас выбора не было.

— Уна, — сказала я, — выйди. Пожалуйста.

— Госпожа?

— То, что я собираюсь сделать… тебе лучше этого не видеть.

Уна помедлила, посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С Гррашем. С его раной. С его дыханием — хриплым, неровным, прерывистым.

Я склонилась над ним и положила руки ему на грудь — туда, где сердце билось слабо, но упрямо. Закрыла глаза и призвала магию. Всю. До последней капли.

И начала проращивать.

Это было похоже на то, что я делала всегда, когда работала с землей. Но земля — это почва, глина, перегной. Она мягкая, податливая, живая. А плоть… плоть — это другое. Она сопротивляется. Она не хочет, чтобы в нее вторгались. Она отторгает чужеродное.

Первые ростки появились в ране — крошечные, бледно-зеленые. Я направляла их, чувствуя каждое волоконце, каждый корешок. Они проникали в мертвую ткань, высасывали гной, впитывали остатки темной магии. Это было мучительно — не для него, для меня. Я чувствовала всё, что чувствовала бы земля, если бы могла чувствовать. Жжение. Растяжение. Боль.

Из моего горла вырвался стон. Пот заливал глаза. Руки дрожали так, что я едва удерживала их на его груди.

Но я продолжала.

Ростки становились толще, крепче. Они оплетали рану, стягивали ее края, как живые нити. Они проникали глубже — туда, где темная магия оставила свой след, и выжигали его, впитывали, очищали. Я чувствовала, как его тело принимает мою магию — сначала неохотно, потом с благодарностью. Как его сердце начинает биться ровнее. Как его дыхание становится глубже.

А потом он заговорил.

Сначала я не поняла, что это. Думала, стонет от боли. Но это были слова — тихие, неразборчивые. Он бредил.

— Эш-шара… — прошептал он. — Эш-шара тан…

Я замерла, но рук не убрала.

— Ини-тара… — Его голос то взлетал, то опускался почти до неслышного шепота. — Кай-эн… Нар-эш-шара…

Старостепной. Тот самый диалект, на котором он читал эпос в библиотеке. Я не понимала ни слова, но мягкие и напевные интонации говорили сами за себя. Так не говорят о войне. Так не говорят о смерти. Так говорят о чем-то другом. О чем-то…

— Твои глаза, — вдруг произнес он на общем, и я вздрогнула. — Как степной