Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

Он бредил. Точно бредил. Но его губы шевелились, и слова лились — тихие, странные, невозможные.

— Твой голос, — продолжал он, и его рука, такая слабая, едва живая, шевельнулась на одеяле, словно пытаясь коснуться меня. — Как ветер в весенней траве. Я слышал его… даже там. В темноте. Он вел меня обратно.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Просто стояла на коленях у его постели, держала руки на его груди и слушала, как орк, который никогда не говорил о чувствах, признается мне в любви на языке, которого я не понимала, и на языке, который понимала слишком хорошо.

— Ты — мой север, — прошептал он. — Мой юг. Моя Степь. Я думал, что пришел в этот край ради закона. Но я пришел ради тебя. Просто еще не знал этого.

Слезы катились по моим щекам. Я не вытирала их. Я продолжала работать — ростки становились длиннее, толще, они сплетались в сложный узор на его спине, как живая заплатка. Магия уходила из меня толчками, и с каждым толчком я чувствовала себя всё более опустошенной. Но боль утихала. И жар спадал. А его дыхание становилось ровным, глубоким, спокойным.

— Эш-шара, — прошептал он в последний раз и затих.

Ростки замерли, застыли, превратились в подобие коры — плотной, гладкой, чуть светящейся зеленым. Рана была закрыта. Полностью. Темная магия ушла. Жар спал. Он будет жить.

Я отняла руки от его груди и рухнула на пол.

Сколько я пролежала так — не знаю. Может быть, минуту. Может быть, час. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала себя пустой, как выпитая до дна бутылка. Но в этой пустоте было и что-то еще. Облегчение. Радость. Покой.

Он будет жить.

Очнулась я от того, что Уна трясла меня за плечо.

— Госпожа! Госпожа, очнитесь!

Я с трудом разлепила глаза. В окно лился серый утренний свет. Пахло дымом — Уна, видимо, поддерживала огонь в печи всю ночь. Грраш лежал на кровати, укрытый старым одеялом, и дышал — ровно, спокойно, глубоко. Живой.

— Получилось, — прошептала я.

— Что получилось? — Уна уставилась на меня. — Что вы сделали? Я слышала ваш голос, вы стонали, вы…

— Я прорастила травы. Внутри него. Чтобы закрыть рану. — Я попыталась улыбнуться. — Получилось… не с первого раза. Но получилось.

Уна перекрестилась и что-то забормотала — не то молитву, не то ругательство. Потом помогла мне подняться и усадила на табурет у печи. Я сидела, пила горячий травяной чай, который она заварила из каких-то лесных трав, и смотрела на Грраша.

Он спал. Лицо было бледным, но спокойным. На лбу — ни капли пота. Дыхание было ровное и глубокое.

— Вы спасли его, — сказала Уна.

— Мы спасли.

— Нет, госпожа. — Она покачала головой. — Я только таскала воду и молилась. А вы… вы сделали то, чего никто не мог. Вы вернули его.

Я не ответила. Просто смотрела на орка, который спал на старом охотничьем топчане, и думала о том, что он сказал в бреду. «Ты — мой север. Мой юг. Моя Степь». Может быть, это был просто жар. Может быть, он не помнит этих слов. Может быть, он никогда не скажет их наяву.

Но я-то помнила. Я запомнила каждое слово.

К полудню Грраш открыл глаза.

Я как раз дремала на табурете, когда услышала его голос — слабый, хриплый, но осмысленный:

— Где я?

Я вскочила так резко, что табурет опрокинулся.

— В охотничьем домике. В лесу. Вы ранены, но живы. Лежите.

Он попытался приподняться и тут же застонал. Живая заплатка на спине засветилась зеленым — это магия всё еще работала, защищая рану.

— Я же сказала: лежите! — Я схватила его за плечи и уложила обратно. — Вам нельзя двигаться!

— Я должен… Ратмир… поместье…

— Ратмир в поместье. С наемниками. А вы здесь, с дырой в спине и с травой, растущей внутри вас. Так что лежите и не рыпайтесь.

Он посмотрел на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.

— Трава? Внутри меня?

— Живая повязка. Фамильный рецепт Варгов. Очень эффективно, но требует покоя. Так что даже не думайте вставать.

— Я не могу лежать. Я должен…

— Грраш. — Я наклонилась к самому его лицу. — Если вы сейчас встанете, трава порвется. Рана откроется. И тогда всё, что я делала этой ночью, пойдет насмарку. Вы этого хотите?

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— Нет.

— Вот и славно. Тогда лежите.

Я выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как бинты. Или как веревки. Потому что я знала Грраша. Я знала, что как только я отвернусь, он снова попытается встать.

И тут мой взгляд упал на старый моток бечевки, валявшийся в углу. Наверное, еще с тех времен, когда здесь бывали охотники. Я подняла его, проверила на прочность. Веревка была старой, но крепкой.

— Что вы делаете? — спросил Грраш.

— Обеспечиваю ваш покой.

Я привязала его левую руку к спинке кровати. Потом правую. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, — не то изумление, не то возмущение, не то что-то еще.

— Вы связываете меня.

— Да.

— Как преступника.

— Как пациента. Преступника я бы еще и обыскала.

— Это незаконно. Согласно…

— Согласно параграфу первому Инструкции по выживанию в экстремальных условиях, — перебила я, затягивая последний узел, — пациент обязан слушаться врача. А я здесь единственный врач. Так что лежите смирно.

Он посмотрел на веревки. Потом на меня. Потом снова на веревки.

— Вы невероятная женщина, — сказал он наконец.

— Я знаю. — Я улыбнулась. — Отдыхайте.

И он закрыл глаза. Не потому, что хотел, я видела, как ему это трудно. Но потому, что доверял мне. Потому, что знал: если я что-то делаю, значит, так надо.

Уна, наблюдавшая эту сцену из угла, покачала головой и отвернулась к печи. Но я заметила, что она улыбается.

День прошел тихо. Грраш спал — теперь уже спокойно, без бреда. Уна возилась у печи, пытаясь сообразить обед из того немногого, что мы успели захватить с собой. А я сидела на табурете у его постели и…

Вязала.

Да, именно вязала. Уна в вечной своей предусмотрительности сунула в дорожную сумку клубок шерсти и спицы — «на случай, если будет чем заняться». И теперь я вязала длинный, бесконечный шарф, сидя у постели раненого орка в заброшенном охотничьем домике. Петля за петлей. Ряд за рядом.

— Что вы вяжете? — спросил Грраш, не открывая глаз.

— Шарф. К зиме. Вам.

— Мне?

— В Степи холодно. А вы вечно ходите в одном сюртуке.

— Сюртук